Татьяна Никандрова – Люблю тебя врагам назло (страница 22)
Тишина. Весь класс в шоке. Калашников, что ты делаешь с нами? Сначала алгебра, теперь литература. Неужели правду говорят, что талантливый человек талантлив во всем?
— Ярослав, ты… Ты молодец! Почему ты выбрал именно это стихотворение? Оно твое любимое? — Ксения Степановна внимательно смотрела Калашникова, будто видела его в первый раз.
— Думаю, теперь станет любимым, — улыбнулся парень. — Один человек сказал мне, что Есенин — его любимый поэт. Я начал читать стихи этого автора, и наткнулся на это. Мне откликнулось.
Когда он шел обратно к своему месту, наши взгляды встретились, и Калашников едва заметно подмигнул мне. Я опустила глаза и почувствовала, что краснею.
Надо же! Ярослав запомнил мои слова про Есенина…
В конце урока ко мне подошла Леся Самойлова и что-то долго втирала про анализ "Темных аллей". Одноклассница так же, как и я, собиралась сдавать ЕГЭ по литературе.
Из-за нее я задержалась и вышла из кабинета одной из последних. Изнутри меня жгло желание поговорить с Калашниковым, но он всегда так быстро уходил из школы, что я, наверное, опоздала.
Ускорившись, я сбежала на первый этаж, схватила пальто в раздевалке и на ходу просунув руки в рукава, выбежала на школьное крыльцо.
На улице все было залито золотом. Багряные, рыжие и желтые листья ковром покрывали землю, делая ее нарядной и приветливой. Пора золотой осени — короткое, но невероятно красивое время.
Я скользнула взглядом по школьному двору и увидела высокую фигуру Калашникова. Ярослав был в метрах пятидесяти от меня, и я прибавила шагу, чтобы нагнать его.
— Есенин, значит? — с улыбкой сказала я, приближаясь.
— Ага, тебе понравилось? — обернулся Ярослав, чуть притормаживая, чтобы поравняться со мной.
— Не то слово, ты определенно прочувствовал настроение стихотворения, — отозвалась я.
— Когда я читал его, то думал о тебе, Малыгина, — вдыхая осенний воздух, спокойно заявил Ярослав.
От его слов я растерялась. Может, он не понял, что стихотворение о любви? Но это вряд ли. А если понял, то почему говорит, что думал обо мне?
От этих мыслей пульс участился. Я по привычке засунула в рот кончик волос и принялась его жевать.
— Я смотрю, вы с Пашей Корчагиным подружились? — спросила я, решив проигнорировать его странную реплику.
— Да, он неплохой малый. А у тебя кто лучшая подруга? Наташка?
— Ну… Я бы не сказала, — задумчиво ответила я. — Хотя, наверное, да. Ведь ближе нее у меня подружек нет. Стало быть, лучшая. А у тебя есть лучший друг?
— Да, Севкой зовут.
— Он тоже из детдома?
— Ну а откуда же еще? — усмехнулся Калашников.
Да, действительно, глупый вопрос.
— Ярослав, я хотела спросить, — неуверенно начала я. — А почему ты оказался в детском доме? Родители умерли?
— Отца у меня никогда не было. Ничего про него не знаю. А мать была алкоголичкой и, родив, меня сразу написала отказ. Но ее уже давно в живых нет. Так что да, можно сказать, родители умерли, — ответил он.
От услышанного я похолодела. Ни в чем не повинный младенец, едва успев прийти в этот мир, сразу стал невообразимо одиноким. Как это все-таки ужасно!
— А других родственников у тебя нет?
— Нет или есть, какая разница? Все равно я никому не нужен, иначе давно забрали меня из приюта, — невесело отозвался Ярослав.
— Ясно, мне очень жаль, — тихо произнесла я.
— Не надо жалеть, Алис. Я другой жизни не знаю, так что сравнивать мне не с чем. Жив, здоров, стихи Есенина неплохо читаю. И даже вон, такая девчонка как ты, на меня запала. Уже недурно, согласись? — хитро улыбнулся Калашников, играя бровями.
— Да, ты прав. Жалость — это чувство, которого ты определенно недостоин, — заметила я. — Ты наглый и излишне самоуверенный нахал с раздутым самомнением. И для справки: я на тебя не запала, у меня есть парень, с которым мы уже давно вместе.
— Да? И что, этот воображаемый парень хорош собой? — с иронией в голосе спросил Ярослав.
Ба! Да он мне не верит! Он что, серьезно думает, что я способна выдумать себе парня? Ну и хам!
— Очень хорош, очень! — пожалуй, с излишней экспрессией выпалила я. — Тебе до него как до луны, так что закатай губу, Калашников!
Вдруг Ярослав резко остановился, и обхватив мое плечо, притянул к себе. Я не успела понять, как, но через секунду мы стояли друг напротив друга. Расстояние между нашими лицами было меньше двадцати сантиметров, его изумрудные глаза смотрели требовательно и серьезно.
— Малыгина, ты такая красивая, когда злишься! — полушепотом произнес он.
А дальше произошло то, чего я никак не ожидала. Ярослав обхватил мое лицо руками и поцеловал. Нежно, трепетно и чувственно. Его губы были теплыми, на них застыл вкус ментоловой жвачки и еще чего-то терпкого. Может, сигарет?
От поцелуя Калашникова тысяча крошечных салютов стали один за другим взрываться в моей крови, и я должна признаться, что (Черт! Черт! Черт! Я буду гореть в аду!) мне это нравилось.