Татьяна Набатникова – День рождения кошки (страница 48)

Юлия Владимировна добралась до дома, приняла прохладный душ, переоделась и поехала к любовнику.

Бедной Ольге Сергеевне даже познакомиться с мужчиной негде, тем более что все ровесники давно спились, а редкие уцелевшие надежно женаты. У Юлии Владимировны возможностей куда больше: она со своими подработками где только не бывает.

Ольге Сергеевне уже снились лесбийские сны — от безысходности и страха, что больше нечего ждать. Ей снилось: вот она лежит рядом с какой-то женщиной и долго преодолевает отвращение, готовясь к ней прикоснуться. Отступать уже некуда, назвалась груздем… Но тут под ее рукой вдруг как будто почка лопнула — и стал распускаться великолепный аспарагус, распрямляясь и вырастая. Ну, с облегчением думает она во сне, если это и есть лесбийство, то не так страшен черт, как его малюют.

Ее подмывало рассказать на работе про свой сон Юлии Владимировне, но смешно бы у нее не получилось — а стыдно она не хотела.

Юлия Владимировна приехала к любовнику, желанная и долгожданная, и он сварил ей кофе, пока она смотрела в окно на закат.

Он иностранец, венгр, и она улыбнулась, припомнив из «Бравого солдата Швейка»: «Скажите, а вы любите мадьяр? Этих нехристей? Ведь нет?»

— Янош, а что, венгры — мусульмане? — спросила она.

Он легко развеял эти домыслы.

Затем последовал веселый, освежающий секс — счастливые минуты, за которые он всегда благодарил ее.

— Конечно, у мужчины меньше проблем с завершением акта, но все же настоящее удовлетворение он получает далеко не всегда, а только с понимающей, отзывчивой женщиной.

Предполагалось, что это она и есть.

В Будапеште у него семья.

Когда Юлия Владимировна уезжала от него часов в одиннадцать, было все еще светло. Дневное пекло смирилось, и она, любуясь опустевшим городом, с легкой горечью думала, что женщине все-таки нужны не приключения, какими бы красивыми они ни были, а покой и стабильность.

Но горевать всерьез у нее не было причин, потому что появился недавно и подходящий человек, с которым можно жить — и он к этому стремился.

Вот его Юлия Владимировна не скрывала, а охотно рассказывала Ольге Сергеевне о звонках и визитах своего жениха. Ольга Сергеевна радовалась за нее и говорила, что сам Бог его послал, чтобы избавить ее от неутолимой любви к одному недостижимому, вполне бесполезному персонажу. Нет, не к венгру. Венгр тоже появился в качестве отваживающего средства.

Но никакие средства не помогали.

Юлия Владимировна завидовала Ольге Сергеевне, что та свободна от этой изматывающей зависимости — сродни алкоголизму, наркомании. Свободна, никого не любит, не страдает:

— Какая Вы счастливая, Ольга Сергеевна! Не жгут вас на этих углях.

— Да какое там счастье, Юлия Владимировна! — чуть не плакала бедная женщина. — Скоро свихнусь от этих гормонов. Вернее, без них.

— Ну и какие проблемы, этого добра кругом — как грязи!

— Где вы видите? Покажите хоть одного!

— Уж очень вы разборчивы.

Это утешало Ольгу Сергеевну: все-таки разборчивость — не самая худшая черта. Она гордилась своим превосходством над легкомысленной, если не сказать больше, Юлией Владимировной.

Это она еще мало про нее знала.

А в воскресенье Юлия Владимировна ждала прихода своего суженого. Сидела дома за компьютером, составляла очередной баланс и ждала: с минуты на минуту появится ее гость.

Звонок в дверь.

Она не сразу оторвалась от клавиатуры, что-то еще поспешно допечатала, а потом запоздало побежала к двери, держа наготове улыбку радости. Даже в глазок не посмотрела, настолько была уверена, что это он.

Отодвигает защелку с чувством вины, что заставила его ждать. Раскрывает дверь, нетерпеливо простирает руку и втягивает его внутрь, чтобы осыпать всеми просроченными нежностями.

И тут вдруг видит, что это не он, не тот, кого она ждала, а совсем другой.

Он смущен таким горячим приемом, но и обрадован, и готов отозваться, ее нечаянный посетитель. Она видит это, и вспышка новой радости далеко превосходит ту, что она приготовила: ведь перед ней — тот, кого она ждет всегда, кого будет ждать до скончания века, но кого ей так никогда и не дождаться.

И тут она понимает, что это сон, потому что только во сне сбываются столь чудесные подмены.

И на вершине счастья она просыпается от горя посреди душной июльской ночи, обливаясь слезами, разметавшись от жары поперек своей широкой одинокой кровати.

Закон Архимеда

Мой мудрый друг Андрей говорит:

— В нашем возрасте, дорогая, — (великодушно объединяя нас в одну возрастную группу, хотя я лет на десять мудрее), — в нашем возрасте перемены даже к лучшему переносятся тяжело.

Мы старые друзья. Такие старые, что успели и повраждовать, но на последний день его рождения я, подумав, отправила ему телеграмму: «Дорогой Андрей, после двенадцати лет дружбы и вражды я вынуждена признать, что пуд соли, съеденный вместе, был сладок».

Мы работаем в одной фирме, но в разных городах, и видимся нечасто. Но он меня и по телефону чувствует. И без телефона.

— У тебя что-то случилось? Неприятности? Ты как-то напряжена.

Это он по делу позвонил.

Мне и вправду было дурно: не то чтобы тошнота, а — отторжение, неприятие действительности.

— Андрей, да мне просто некогда, меня тут человек ждет…

— Перезвони, когда будет возможность!

А человек ждал меня — я его в аэропорт провожала.

Наконец-то. Еле смогла дотерпеть, когда улетит — и я останусь сама по себе. Ведь в нашем возрасте перемены даже к лучшему…

Даже любящий взгляд — когда он неотрывный — роднит нас с инфузорией под микроскопом.

А тут еще и норов! Только вошел в комнату: «А вот эти сухие розы немедленно выбросить! Терпеть не могу сухие цветы!»

И я выбросила. Теперь стоит пустая ваза из синего стекла, ранит меня своей незавершенностью.

Три темные розы, я засушила их в синей вазе — и все пространство в углу было организовано этим натюрмортом. Я к нему привыкла.

Зачем выбросила!

Отступление от привычного рождает реакцию. Мы как бы подвешены в невесомости на растяжках, наша устойчивость — простой баланс тяг. Стоит сместиться — и вся система приходит в хаотическое движение.

Он ведь и приехал для того, чтобы водвориться в моей жизни, заполнив собой все щели моего — если не бытия, то быта.

Безупречный, достойнейший из всех, кого мне посылала судьба, он плавал со мной в бассейне, ходил со мной на рынок, мы готовили обед в четыре руки.

К тому времени как ему уехать, он уже так глубоко внедрился в мой быт, что его по закону Архимеда вытолкнуло оттуда, как пробку.

По мере того, как его самолет набирал высоту, мне становилось все легче и легче.

Позже я расставила все предметы по своим местам и сидела среди них — наслаждаясь одиночеством.

Конечно, я написала ему, что пустота синей вазы ранит меня.

Электронная почта оборачивается быстро, в тот же вечер он виновато ответил, что должен был заполнить пустоту живыми цветами.

Но он ошибся, мне нужны были не его живые цветы, а мои сухие розы.

В те же праздничные дни, когда я принимала гостя, мой старый друг Андрей поехал к морю с некоей дамой, достойной во всех отношениях. (Я остерегаюсь четких определений — «любимая женщина», «любовница», «подруга», — потому что в нашем с Андреем возрасте, когда даже статус жены размыт, эти определения не выдерживают проверки на точность. Разве что в сочетании «типа подруга»).

В первый день все было великолепно: прогулки, ужин, постель.

На второй день тоже было великолепно все — кроме постели.

На третий день внутреннее напряжение приобрело уже нездоровый характер — это стало ясно по тому, что от секса Андрей решительно отказался под предлогом сохранения пассионарной энергии, необходимой ему для предстоящих важных переговоров.

На четвертый день они отправились ужинать и ели форель с зеленью и нежнейшим картофельным пюре. Продукты были безукоризненной свежести, и единственное, что могло стать причиной всего последующего — белковый шок, как назвал это Андрей.

Главное — не ошибиться в названии. Название многое объясняет (если оно точное) или скрывает (если оно удачное).

Когда они вернулись в номер, его стало рвать.