Татьяна Набатникова – День рождения кошки (страница 47)
В это время проползала мимо них по-черепашьи старая, больная, любимая жена Леонида Даниловича — именно в каких-то домашних лохмотьях, не слыша их разговора, и он проводил ее взглядом, полным заботы и нежности.
У Глашиной мамы была парадоксальная задача: быть всегда под рукой и в то же время отсутствовать.
Она мешала: а ну как сорвется при ней вгорячах не то слово. Опять же не закуришь. И при ней трудно быть главной, а режиссер — главный человек на всем пространстве съемочной площадки.
Но и без нее как? — осветители привезли коротковатый кабель: не хватило подключиться к трехфазной линии, которая была только в соседнем подъезде. Всего не предусмотришь, особенно когда первая в жизни съемка. Нанятую Варей машину, естественно, давно отпустили.
А смена уже началась, пошел отсчет времени: от нуля до восьми утра.
Пришлось маме ехать с одним из осветителей во ВГИК за другим кабелем.
Привезли. Подключились.
Установили на лестничной площадке осветительные приборы. Пиротехник ждал сигнала для взрыва.
Глаша репетировала с актерами перед бутафорским щитком.
— Ты поворачиваешься, вспышка — и падаешь со стремянки. Не бойся, мы тебя подхватим…
Она оглядывается с досадой:
— Мама, ну все, ты уже не понадобишься, спасибо!
— Если что, звони, я в секунду здесь.
Хорошо, что семья старшей дочери живет в соседнем доме.
Когда-то мама мечтала, что Глаша станет врачом. Ей казалось, в характере девочки есть твердость, необходимая хирургу.
Глашин папа был хирургом, мама его любила, и сердце ее обмирало от восхищения, когда он шагал по больничному коридору и полы его халата развевались, как бурка полководца.
Гром истребителя в небе, стремительный аллюр всадника и жесткий росчерк скальпеля по живой плоти не могут не взволновать женского сердца. Помимо сознания и воли. Коллективное бессознательное женщин творит свои мифы. О кентавре, например: чтобы выше пояса он был человек, а ниже пояса — конь.
Сына-воина Бог не дал, так пусть хоть дочь осуществит эту честолюбивую жажду — власть знающей, зрячей, твердой руки.
Так и мерещилось: вот она после сложной, успешно проведенной операции стаскивает с лица маску, стягивает с рук резиновые перчатки и устало отдает последнюю команду ассистентам, медсестрам и анестезиологам: «Всем спасибо! Все свободны».
В восьмом классе она даже отправила Глашу на целый год в другой город, к папе, чтобы приобщить к священному ремеслу.
Потом убедила поступить в спецшколу при мединституте — с усиленной биологией и химией.
Не помогло: в десятом классе своевольная девчонка бросила всю эту биологию и химию, экстерном закончила другую школу и поступила во ВГИК. Увы.
Мама уже сбегала по лестнице, следя, как на ступенях ломалась ее тень от ярких софитов. На площадке четвертого этажа закончилась репетиция и вдруг установилась полная тишина. Мама замедлила шаг, не понимая значения этой тишины, и подняла голову. Отчетливо раздался звонкий Глашин голос:
— Внимание… Мотор!
Мама замерла, по спине ее пробежали мурашки, и волоски на коже вздыбились от священного трепета — такая властная сила прозвучала в этом нежном девичьем голоске. И все готовно подчинились этой силе: оператор Виталик, актеры, пиротехник, осветители, директор, художник — все от этой секунды действовали послушно воле одного существа — ее дочери.
Мама выбежала из подъезда. В темноте двора на асфальте лежали яркие квадраты света с их площадки, мама запрокинула голову, постояла еще секунду и пошла прочь, стараясь не стучать каблуками.
Так вот она какая, эта минута, ради которой все они сегодня надрывались в суматохе, сводя воедино концы с концами.
Из ее жизни уже ушла любовь, образовавшаяся брешь одиночества пока успешно заполнялась работой (если бы еще не выходные и праздники, было бы совсем нечувствительно), благодатная усталость спасала от бессонницы, и даже в эту ночь она спала, но проснулась задолго до звонка будильника.
Съемочная смена заканчивалась, к восьми должен был прийти электрик Наиль, чтобы отсоединить кабель осветительного оборудования. Этот кабель так и тянулся из двери их подъезда к соседнему. Мама немного подождала электрика, но не выдержала, поднялась к своей квартире, следуя кабелю, как путеводной нити.
Наружная дверь по-прежнему была снята с петель, вход лишь условно прикрывался внутренней дверью, захлопнуть которую мешал кабель.
Мама толкнула дверь, она бесшумно раскрылась. В комнате все еще горели софиты, по коридору перемещались, как тени, усталые ребята, не занятые в съемках. На нее никто не обратил внимания. Во всей квартире царила ватная приглушенность бессонного утра.
Из комнаты донеслась последняя команда режиссера:
— Камера стоп! На сегодня закончили.
И еще через мгновение — усталое, но четкое:
— Всем спасибо! Все свободны.
Баба Маша смотрела в пустой утренний двор из окна — бессмысленно, как в телевизор. Алина спала. К счастью, ребенка не водили в садик, пока прабабушка была еще в силе.
Правда, вся семья уже собирала про нее анекдоты, но до настоящего маразма было еще далеко. При настоящем будет не до смеха.
А пока она и сама не прочь была посмеяться над собой вместе со всеми.
— Таня, — говорила она старшей внучке, — тебе звонила твоя подруга, просила передать, что ей сейчас что-то там ставят на телефон и если потом до нее нельзя будет дозвониться, то она в каком-то интернате.
Оказывается, что речь шла об установке модема и о выходе в интернет.
Им смешно. Да, она не старалась вникнуть во всю эту новизну. Более того, она от нее шарахалась, как от брызг лужи, по которой проезжает машина. Экономила силы: ведь помнить прошлое — тоже работа.
Оно оскудевало и таяло с каждым годом, как шапка полярных льдов. Но и то, что уцелело, уже некому было поведать.
Когда-то ее собственная мать, состарившись и пережив всех ровесников, дружила с последним, и он жался к ней, дорожа их общими воспоминаниями: давным-давно он раскулачивал ее семью, выселял из дома, отнимал нехитрые пожитки. В те незапамятные времена они даже не догадывались, как были счастливы — потому что были молоды и могли еще чувствовать боль и радость.
И то, и другое с годами покидает человека.
Мир пустеет и умолкает.
Баба Маша силилась удержать его звучание и яркость, сосредоточиться на летнем буйстве зелени, но внимание быстро утомлялось, и перед глазами, словно заставка в телевизоре, возникала более надежная картинка из памяти: солнечный трепет и лепет листвы ее детства. Но и та пропадала, как при плохой связи.
Настоящее уже не воспринималось, прошлое не держалось.
Баба Маша напряглась и подумала про своего покойного мужа. После его смерти она боялась умереть от тоски. Теперь она не могла вспомнить, что такое тоска.
Однажды он сказал ей: «Я бы женился на тебе даже без любви». Собственно, это было признание в любви, но тогда оно ей не понравилось: допущение «даже без любви» показалось обидным. Как бы он посмел не полюбить ее?
Теперь ее не любил никто.
И она никого не любила.
Но ведь это и была свобода? К которой она стремилась всю жизнь. В возрасте Алины мечтала: если бы можно было никого не слушаться, а делать что хочешь! Но в детстве приходилось отчитываться за каждый шаг перед родителями. Потом, когда выросла — перед мужем. Потом ответственность за детей не давала ни пяди свободы. Потом…
А потом все, баба Маша, ты свободна: хочешь живи, а не хочешь — никто не закручинится. Алину в садик устроят.
Старая женщина выпрямилась у окна и растерянно огляделась: как, это и есть счастье?
Так вот оно какое…
Летние сны
В пятницу никак не могли закончить работу: то компьютер давал сбой, то Ольга Сергеевна — от жары и неустройства судьбы. У нее уже много месяцев не было никого, и, запирая склад перед выходными, она в сердцах сказала:
— Скоро с ума сойду, наверное!
Юлии Владимировне было жаль ее: такая женщина без пары.
Между собой они были на «вы» и по имени-отчеству: бухгалтеру и кладовщику легче работать, сохраняя официальную дистанцию, — но взаимная симпатия, проверенная годами, позволила бы им считать себя подругами, если бы их отношения продолжались вне работы.
Они многое доверяли друг другу, но и скрывать было что.
Например, в этот вечер Юлии Владимировне предстояло свидание. Но она помалкивала, не желая огорчать менее удачливую коллегу. Так же она не говорила ей о своих дополнительных доходах: по вечерам дома она делала бухгалтерские балансы еще для двух маленьких фирм. Конечно, устаешь смертельно, но сама возможность подработать есть далеко не у каждой женщины — у Ольги Сергеевны, например, ее не было.
Стыдно быть богатой в окружении бедности.
Стыдно быть любимой в окружении тотального одиночества.
Склад наконец закрыли, отчеты отослали по электронной почте — и отправились на выходные.