Татьяна Набатникова – День рождения кошки (страница 17)

Дочка тоже научилась ею управлять. Ей двенадцать лет (дочке), живем мы вдвоем, характер премерзкий (у обеих). Говорю ей:

— Не потерпела бы тебя с таким характером, но ты мне дорога как память о твоем отце.

Злорадно посмеивается. Она и сама его любит.

Когда они вместе, всегда что-нибудь происходит, даже если ничего не происходит. В этом папина особенность.

Например, красивую девушку папа замечает издали, несмотря на очки. Он тут же толкает дочь под бок: смотри, какая! Заходя в магазин, папа пускается кокетничать с молоденькими продавщицами, но они почему-то не отзываются на его тонкий юмор. Только ровесницы в восторге от него, но ровесницы слишком толсты и стары для папы, ведь он-то по-прежнему свеж! А девушки этого не желают признавать, и иногда папа бывает так обескуражен их холодным приемом, что три дня не встает с кушетки. Он и в бодром-то состоянии духа неохотно с нее поднимается. Как Обломов, он лежит и размышляет, не переехать ли ему в Тверь. В Твери все-таки Митя. Несколько дней папа собирается с силами, чтобы написать Мите письмо. Папа принципиально делает в день только одно дело. И вот наконец письмо написано:

«Митя! А не переехать ли мне в Тверь?» И еще неделю после этого папа переживает случившееся: «Видимо, перееду, вот уже и письмо Мите написал». Потом долго готовится к тому, чтобы пойти в агентство по продаже недвижимости и обсудить вопрос переезда. Наконец они идут. Там папа не знает, в какую дверь сунуться, и дочке приходится быть его поводырем. За нужной дверью посетителей принимают несколько агентов, но папа подсаживается к самой молоденькой, принимает живописную позу и пускается в витийство, а забытая дочка переминается в дверях с ноги на ногу. Потом на улице она спросила, почему он так пренебрегал ею, ведь обычно он с удовольствием ее представляет. Папа объяснил: «А вдруг бы девушка подумала, что ты моя дочка!»

Я завистливо слушаю ее веселые рассказы, безбилетный зритель этого погорелого театра. Не то что на сцену — меня в зал не пускают. С главным лицедеем я не виделась уже четыре года.

Пока мы жили вместе, нам удавалось сообща отгораживаться от зла этого мира. Но после, когда разделились, крепостные стены рухнули, и мы очутились на семи ветрах.

Мало кто обладает охранительным инстинктом от гибели, не досталось его и герою моей позднейшей биографии. Щадящую ложь он считал добротой (разумеется, щадить всегда приходилось ему, сильному). С ним же, он полагал, от этой лжи ничего не сделается. Не убудет. Не смылится. Когда я лепетала, что надо бы себя поберечь, он отвечал, что бережно к себе относиться — эгоизм. Под словами «беречь себя» мы подразумевали разные вещи и никак не могли столковаться.

Осталось от нас два обмылочка.

Покупка машины у меня в очередной раз сорвалась, потому что в нашей стране постоянно меняются условия игры: то деньги есть, машин нет, то наоборот. На сей раз все старые деньги реформа Гайдара, как корова языком, слизала, а новые еще не наросли.

У друга же моего дела пошли споро, и однажды он принес мне пачку денег.

Деньги были настоящие, зеленые. И столько, что, если отслоить от них пятую часть и добавить ее к тому, что у меня уже было, получалась машина. И пачка-то от этого — ну, почти не терпела ущерба.

Ущерб терпело другое.

Но понять это мог лишь один человек в моем окружении. Беда только, что он вышел из моего окружения. Но все равно понял, потому и сник, когда я сказала ему по телефону про машину. Он-то был знатоком погибели, раньше он вел меня, как сапер по минному полю жизни.

Оставшуюся пачку денег я поместила в банк под проценты, чтобы заровнять ее ущербность и вернуть дарителю в целости. Так кошка заравнивает за собой шкодливые следы.

Деньги эти были проклятые. Трижды. Во-первых, происходили не из потного труда и честного продукта, а из хитроумной комбинации сродни мертвым душам Чичикова (теперь это называется ноу-хау и ценится дорого). Во-вторых, предназначались для взятки чиновнику, но дело решилось меньшей суммой. И третье черное пятно на этих деньгах: я их взяла, преступив собственную заповедь: никогда не попадать в зависимость от мужчины.

Я гоняла на своей машине и год с любопытством ждала, что же будет: угонят или я на ней разобьюсь? Ведь за трижды проклятые деньги можно навлечь на себя только расплату.

Но трудовая доля в этой машине, видимо, перевесила и выкупила меня из проклятия.

Не повезло лишь химически чистым неправедным деньгам. Тем, которые заравнивали свой ущерб в банке. Банк лопнул. И долг я не смогла вернуть (даритель, впрочем, и не числил за мной долга).

Сумма, надо сказать, была не меньше той, что отнял у меня Гайдар. И к новому ограблению, как оказалось, причастен тоже он. Бойкий соучредитель лопнувшего банка (банкир Голубойко — назвала его одна газета) пустил наши деньги на политическую поддержку гайдаровской (и своей) партии. Я ахнула: так вот куда заложила судьба эту бомбу тройного проклятия.

Ведь мы не видим всей картины, и лишь за поворотом времени нам приоткрывается высший смысл событий; был, наверное, какой-нибудь пассажир, опоздавший на единственный рейс «Титаника», оплакивал свои потерянные деньги.

Нашего ли ума дело хлопотать о справедливости, если огненными письменами начертано: «Мне отмщение, и Аз воздам».

Меня теперь другое беспокоит: получается, я со своим банковским вкладом — террористка, вроде Веры Засулич, только механизм мщения — нечасовой.

Значит, и на мне будет та кровь?..

Ангела в поисках фермента

Я остановила «крайслер» у дорожного базара под Мичуринском, и мы вышли размять ноги. Стоял август, яблоки, груши и помидоры продавались вдоль дороги ведрами.

Саша объяснял Ангеле, что здесь край невиданных почв и что на всемирной выставке в Париже в начале века воображение европейцев поражал стеклянный метровый куб чернозема, цельновырезанный из здешней земли.

Зной вибрировал над бетоном, натянувшись до звона.

Мужики у горки арбузов завороженно глядели на темно-зеленый «крайслер», больше похожий на марсианскую летающую тарелку.

— Таня! Переведи, как будет чернозем? — нетерпеливо окликнул Саша.

— Муттерэрде, — я подошла и перевела Ангеле насчет стеклянного куба и что теперь настоящий русский чернозем остался разве что в Париже в том самом кубе.

Вернулась к машине. Мужики у арбузов спросили:

— А что это из нее капает?

— Это конденсат, она с кондиционером.

— Сколько же она стоит?

Я пожала плечами:

— Не знаю, не моя.

— А чья, иностранки?

— Нет, того господина, который с ней разговаривает. А я — так, шофер, переводчик… телохранитель.

Мужики онемели, прикидывая, скольких мне уже пришлось «замочить», состоя на службе у владельцев таких машин. Но спросить не отважились.

Мы откатили в лучах славы.

Когда в начале перестройки Ангела Краус приезжала снимать для германского телевидения фильм о своей любви к России, я привела ее на нашу почту, ютившуюся в двух квартирках жилого дома, и эта почта с допотопными штемпелями, деревянными счетами и сургучом вызвала в моей подруге такое щемящее чувство края света, что в фильме потом маячила с полминуты, совсем не по чести.

На этот раз, встретив ее в аэропорту и подводя к стоянке, я кивнула: «Вот наша машина». Она потом сказала, что я произнесла эти слова с таким же выражением, как два года назад фразу: «Вот наша почта».

По ее мнению, эти два факта требовали совершенно разного отношения, а на мой взгляд, ни стыдиться почты, ни гордиться «крайслером» не стоило. Впрочем, я говорила Саше: «Давай, я поеду встречать Ангелу на своей „шестерке“!» Нет, ему непременно хотелось привезти ее самому. Я предупреждала: «Она не была здесь два года, многое изменилось, и если мы встретим ее на такой машине, она будет ожидать, что ее привезут в особняк с чернокожими слугами. Представь после этого: она входит в наш заплеванный подъезд с громадной щелью в стене…»

(Через год у Ангелы вышла книга прозы, и там эта щель так и зияла во всей красе, дыша подвальной сыростью.)

Не послушался. Пришлось ее готовить, чтоб не было психической травмы. Но травма все же случилась — через три дня, когда, выходя из квартиры, нам пришлось перешагивать через спящего поперек площадки алкоголика. К такому варианту я не успела ее подготовить.

К чести сказать, она бесстрашно подвергала себя столкновениям с действительностью. Шла сквозь толпу Лужников в торговые дни, когда люди похожи на нерестовую кету.

Ангела говорила, что это дает ей возможность физически ощутить жизнь. Она писатель, ее работа — ввинчиваться в сопротивляющуюся среду. Стружка летит, сверло раскаляется докрасна… «Я коллекционирую ощущения».

В Доме художника на Крымском валу она увидела двух небольших бронзовых ангелов. Один сгибался под тяжестью крыльев, упираясь ногами в землю, как атлант, как портовый грузчик. Второй был «Падший ангел»: он торжествовал, откинув крылья за спину, эрегируя, задрав к небу нос и даже палец на ноге.

Ангела целый день ходила под впечатлением, но фамилию скульптора не могла припомнить. Ничего, говорила, он бы не обиделся: человек, понимающий торжество как падение, а святость как тяжкое бремя, не может быть честолюбивым.

Спустя недели две и я пошла посмотреть на этих ангелов; труженик свода небесного стоял в углу под столом, а его падшего брата купили. Какая ошибка, их нельзя было разлучать.