Татьяна Миненкова – Совершенство (страница 59)

Киваю зачем-то, подтверждая правильность собственных мыслей.

— Милана? — оборачивается Нестеров, так и не дождавшийся ответа.

А я хватаю с сиденья сумочку, решительно открываю дверцу и вырываюсь из машины, насквозь пропахшей ароматом бергамота, в сырую ночную прохладу. Взбегаю вверх по ступенькам и исчезаю в темноте.

Марку нужно потратить пару мгновений, чтобы отстегнуть ремень, а когда он открывает дверцу и выходит из машины, я уже слишком далеко, чтобы он вообще понял, в какую сторону сбежала его пассажирка.

«Бим, бим, бим…» — непрерывно пищит вдалеке датчик открытой дверцы Лэнда, но я уже миную маленький круглосуточный магазинчик выше остановки, откуда даже в такое время пахнет Владхлебовскими слойками.

Нестеров не найдет меня. И вряд ли станет искать. Вернется к Лауре, объяснит ей как-нибудь свое сегодняшнее бегство из «Лжи», и все в его жизни будет по-прежнему.

А мне теперь нужно как-нибудь избавиться от мыслей о нем. Вырвать, не жалея себя, вместе с кусочками сердца. И забыть. Больно ведь будет при любом раскладе, так какая разница, раньше или позже?

Поднимаюсь по безлюдной сопке к темно-серому дому-книжке. Уже перевалило за полночь, но большинство окон все еще светятся. Не желающие спать жильцы заняты своими делами. Или как я боятся спать в темноте, опасаясь нашествия тараканов.

Под подошвами туфель хрустит мусор и осколки стекол, но я слишком расстроена, чтобы обращать на это внимание. По щекам льются горячие соленые слезы, стекают по шее и исчезают в высоком вороте платья. Легкий ветер холодит мокрые дорожки на коже.

Я привыкла быть одна, но почему-то именно сейчас одиночество ощущается слишком острым и болезненным. Кажется, я еще больше запуталась в собственной жизни, которую Нестеров своим внезапным появлением перевернул с ног на голову.

Что мне теперь делать? Искать новую работу? А нужно ли? Может проще привычно плыть по течению, дождаться возвращения Антона и позволить ему всё решить?

Но на брата я тоже злюсь за то, что он, погрязший в собственных делах, даже не позвонил мне ни разу за это время. Но, может так даже лучше. Он и без того слишком долго тянул на себе сестру-неудачницу, словно бесполезный балласт.

Вокруг темно, и безлюдно. С обеих сторон обшарпанные металлические гаражи, изрисованные цветным граффити прямо поверх облупившейся краски. К этому моменту мой приступ самобичевания достиг апогея и мне не страшно брести по улице, которую я в здравом уме посчитала бы рассадником маньяков и серийных убийц.

Мыслями о собственной никчемности я успела накрутить саму себя до такой степени, что выпрыгни сейчас из-за гаражей кто-нибудь из них, готова сама броситься ему на шею с просьбой прекратить мое напрасное существование. И если моя жизнь закончится прямо сейчас, обо мне ведь даже не вспомнит никто, так зачем она нужна тогда?

Поглощенная рассуждениями о своей никчемности, не успеваю вовремя заметить крысу, перебежавшую дорогу прямо передо мной и шмыгнувшую под один из гаражей. Отшатываюсь в испуге, спотыкаюсь о выступ асфальта и чуть не падаю, но в попытках удержать равновесие, с треском ломается каблук правой туфли. Рычу в бессильной злобе:

— Вот же гадство!

Радует лишь то, что это случилось на самом верху сопки, иначе не представляю, как бы я преодолела ее, прихрамывая на одну ногу.

Свернув к дому, замечаю, странное, несмотря на поздний час, оживление. У одного из подъездов столпились жильцы. Синие огни проблесковых маяков полицейской машины освещают их взволнованные сонные лица. Но по тревожному бормотанию и шепоткам разобраться в ситуации не получается.

— Девушка, вы в этом доме живете? — хмурый мужчина в форме сотрудника полиции замечает меня, ковыляющую сквозь толпу к собственному подъезду.

Взъерошенная, с испачканным потекшей тушью лицом и сломанным каблуком туфель я наверняка отлично вписываюсь в местный колорит. Даже думать боюсь, за кого он мог меня принять и почему остановил. Но отвечаю устало:

— В этом. А что случилось?

— Да ничего особенного, — отмахивается сотрудник. — Поножовщина. Опрашиваем жильцов, может вы видели здесь троих мужчин вчера вечером?

Тогда я все же подмечаю на асфальте большой черный пакет с легко угадываемым по очертаниям человеческим телом внутри. Понимаю, что это кто-то тех из пьяниц, что вчера пытались пристать ко мне. Морщусь, интересуясь:

— С каких пор убийство стало «ничем особенным»?

Моя реакция вызывает у полицейского удивление:

— Так это ж «полтинник», тут это в порядке вещей, — пожимает плечами он и так я узнаю, что дом, в котором мне посчастливилось жить настолько знаменит, что имеет даже собственное нарицательное имя. — Тут каждый день кражи, убийства, драки. Думал, жильцов это уже не шокирует. Так вы видели вчера что-нибудь?

— Ничего я не видела.

Нет никакого желания тратить время на то, чтобы рассказывать оперативнику о своих вчерашних приключениях. Лиц мужчин я все равно не запомнила, каких-то значимых деталей тоже, и слишком хочу сейчас остаться одна, чтобы погрязнуть в безрадостных мыслях о собственной никчемности.

Войдя в подъезд, бреду наверх, чувствуя, как до сих пор побаливают и дрожат мышцы. Лестница залита водой и пеной. От запаха гари, до сих пор тянущегося из горевшей трубы мусоропровода, першит в горле.

Открываю квартиру и, уже зная о том, что при включении света по стенам побегут в разные стороны потревоженные тараканы, щелкнув выключателем, предусмотрительно зажмуриваюсь.

— Черт! — открыв глаза, обнаруживаю одно из запоздавших, не успевших спрятаться, насекомых прямо перед глазами.

Снимаю с ноги тот туфель, который без каблука, и давлю таракана подошвой. Чувствую, как от непередаваемо мерзкого хруста приподнимаются волосы на затылке, а по позвоночнику пробегает неприятный холодок.

«Звала, Милашечка,» — зевая интересуется чертенок с левого плеча.

Он сонно озирается по сторонам, поскольку редко встает так рано. Трет глаза, поудобнее усаживаясь на плече, шуршит какими-то бумажками, которые просматривает с таким взглядом, с которым обычно читают криминальные сводки.

— Не звала. Просто охарактеризовала ситуацию.

Брезгливо швыряю испачканную в бренных тараканьих останках туфлю на пол и в одной оставшейся вхожу в квартиру, запирая за собой дверь. А чертенок возмущенно ворчит:

«Да уж, дорогуша, я оставил тебя всего на несколько часов, а у тебя столько всего интересного: два безуспешных посягательства на твою неприкосновенность, драка, увольнение, а потом твое успешное посягательство на неприкосновенность Нестерова, будь он неладен. Теперь слезы-сопли, приступ самобичевания и мысли о суициде. Да от тебя ни на минуту нельзя отвернуться, честное слово!»

— А придется, — недовольно отзываюсь я, снимаю оставшуюся туфлю, прохожу в комнату и без сил валюсь на диван. — Я не хочу ни с кем разговаривать, и терпеть твои нравоучения не желаю в особенности. Мыслей о суициде у меня, кстати уже нет, так что иди досыпай спокойно.

Эти мысли оставили меня при виде того, как небрежно мертвого человека, который не так давно дышал, смеялся и думал о чем-то, заворачивают в полиэтиленовый мешок, словно ненужный мусор. И это «ничего особенного», брошенное оперативником, четко врезалось в память. Я вдруг поняла, что эта равнодушная фраза как нельзя лучше характеризует меня саму.

Я живу двадцать шестой год. И чего я добилась? Разочаровала родителей, стала обузой для брата, расстроила его свадьбу с Женей, отбила жениха у Лерки и потеряла Нестерова.

«Не могу я теперь спать спокойно, зная, что моя подопечная сходит с ума. Бери себя в руки, вспоминай кто ты и не смей терзаться муками совести, ибо все, кому мы делали гадости, безусловно это заслужили,» — выдает чертенок, пожимая покатыми плечиками.

В тишине слышу, как в сумке вибрирует телефон, звук которого я отключала во время работы в клубе, чтобы не отвлекал, да так и не удосужилась включить. Рассеянно смотрю на экран и высветившийся на нем номер Нестерова. Оказывается, после того, как я сбежала, он звонил трижды, но я не слышала.

Вот зачем он звонит? Переживает о том, как я добралась домой? Чувствует свою ответственность за мое благополучие? Какой смысл в разговорах, если он уже выбрал не меня? Если я не та, кто ему подходит? Если я лишь доставляю проблемы, а то, что происходит между нами, заставляет страдать обоих?

Сбрасываю звонок и добавляю номер Марка в черный список.

— Доволен? — угрюмо спрашиваю я у чертенка. — Теперь иди спи.

«Недоволен. Посмотри, во что ты превратилась? Твое положение сейчас гораздо хуже того, что было десять лет назад, когда мы с тобой только познакомились. А всё почему? Потому что ты внезапно решила умышленно причинять добро направо и налево, уподобившись благородному Нестерову, чтоб его в пекло! И теперь мучаешься из-за этого, вместо того чтобы, как раньше, предаваясь гедонизму и эгоизму, радоваться жизни».

Возвращаюсь на диван и прямо в платье забираюсь под плед.

— Это была дерьмовая жизнь, дружок.

«Но она же нравилась нам обоим? — удивляется он. — Поэтому я рано или поздно заставлю тебя к ней вернуться, хочешь ты того или нет. Вот увидишь, пройдет месяц, и ты снова будешь жить в свое удовольствие и плевать на всех с высокой колокольни».

Дотягиваюсь до флакончика с таблетками, в котором осталось всего три штуки. Кладу в рот одну капсулу, запивая остатками воды из полуторалитровой бутылки.