Татьяна Миненкова – Следствие ведет Мальвина (страница 4)

– Здесь старая часть города, – просвещает Захар, примеряя на себя роль гида, хотя я не просила. – Еще есть новая. Там покрасивее и почище: высотки, магазины, рестораны…

В новой мне приходилось бывать и даже есть повод вернуться, ведь не только преступников тянет на место преступления, но и жертв. Теперь я одновременно и хочу съездить к дому десять по улице Свиридова, и боюсь этого до жжения в груди. Вряд ли сумею что-то найти, но побывать там обязана и планирую эту поездку на ближайшие дни.

– А здесь у нас летом старая музыкальная школа обрушилась, – продолжает непрошенный экскурсовод. – Точнее, она двадцать лет назад обрушилась наполовину, а теперь ещё и сгорела и обвалилась окончательно. Хорошо обошлось без жертв – это была моя дежурная неделя.

За неимением других интересных событий это обрушение точно вошло в историю города. Останки здания за ржавым забором очень похожи на те, что сейчас у меня внутри. Такие же почерневшие руины с устремленными в небо штырями перекрытий. Голые деревья вокруг и тускло-серое небо добавляют картинке тревожной мрачности.

Нужный нам адрес оказывается совсем неподалеку. Несмотря на недосып, регулятор моей внимательности выкручивается на максимум, едва Захар паркуется у дома. Вокруг толпятся не только сотрудники, но и зеваки. Приходится старательно блокировать в памяти картинки фототаблицы, которую я рассматривала за завтраком. Ещё и дурацкие «тоже» никак не желают покидать мысли. Тоже жилой дом. Тоже осень. Тоже девушка. Тоже яркая.

В окружающей серости она сразу притягивает взгляд. Даже издалека. Ещё одна сломанная или забытая кукла. И мне от этой схожести одновременно и жутко, и хорошо. Чувствую, что это верный след, но внутри всё дрожит. Так противоречиво, что голова кружится, словно я весь день каталась на каруселях, как в детстве.

Голос, слышимый только мне, сейчас молчит, поэтому собраться я приказываю себе самостоятельно. Скворцов еще глушит машину и достаёт с заднего сиденья дежурный чемодан, а я уже решительно шагаю к сборищу у подъезда.

– Следователь Малинина, – громко и отрывисто представляюсь я, привлекая к себе внимание присутствующих.

Старательно не поворачиваюсь к лежащему на асфальте телу. Куда угодно, только не туда. Знаю – если посмотрю, слишком сложно потом будет отвести взгляд. Склонившемуся над трупом мужчине приходится оторваться от работы:

– Судмедэксперт Морозов. – Он приветственно приподнимает ладонь в перчатке. – Можно просто Коля. Рад знакомству, несмотря на обстоятельства.

Кивнув, оборачиваюсь к двум оперативникам, разглядывающим меня с таким наглым интересом, словно я приехала на осмотр голой или у меня внезапно выросли рога. Догадываюсь почему. Они тоже судят по внешности и уже истолковали моё нежелание подходить к телу потерпевшей как трусость. Пусть так. Плевать.

– Вас в детском саду здороваться научить забыли? – интересуюсь я, ощутив, как внутри вскипает злость.

Год назад казалось, что я разучилась чувствовать. Что эмоции отключились, как по щелчку невидимого рубильника, но нет – у меня остались ярость и печаль. Всего два чувства, зато яркие и полярные. Теперь я испытываю либо одно, либо другое. Сейчас – первое.

– Ну, привет, – выговаривает первый – холеный брюнет с хитрой ухмылочкой, и добавляет: – Мальвина.

Второй просто усмехается, засунув руки в карманы дутой куртки. Я могу поставить их на место, и, пожалуй, даже поставлю, но не здесь. Не сейчас. Потому что не могу представить, что год назад эти же или другие оперативники смели зубоскалить на осмотре тела другой девушки. Может, конечно, они давно работают и чувство сострадания за эти годы успело совсем атрофироваться, но это их не оправдывает.

– Фамилии ваши назовите.

Мой голос спокойный и тихий, но в нём угроза. Поймут – хорошо, а нет – им же хуже. Но они непонятливые.

– Странные у тебя способы пикапа, – смеётся обладатель дутой куртки и пухлых, как у хомяка, щёк.

– Всё равно ведь узнаю. – Цежу я пытаясь утихомирить гнев, для которого сейчас не время и не место. – Личность установили? Очевидцев? Свидетелей?

– Мы только приехали, – пожимает плечами один из оперов, не испытывая никаких мук совести.

– Вон сейчас Скворцов подойдёт, скажет, что делать, и мы начнём, – совсем обнаглев заявляет второй и остатки моего самообладания трещат по швам.

«Не устраивай сцен, – просит голос в голове, но там сейчас так шумит, что я почти не слышу. – Не устраивай, Ли! Пожалуйста!»

Как же меня бесит эта снисходительность, это клише, что следователь – исключительно мужская профессия. Я ведь честно пыталась сдержаться, быть мягкой и относительно хорошей. Хотела соответствовать тому чуждому для себя образу, который старательно создала. Это оказалось слишком сложно. Внутренние часы снова тикают громче обычного, и я взрываюсь:

– Вы, мать вашу, сейчас стоите на месте преступления! – Я делаю резкий шаг, заставивший обоих удивленно отшатнуться. Стараюсь не слишком повышать голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, но получается плохо. – Стоите и бездействуете! Устраиваете стендап в считанных шагах от тела потерпевшей и на глазах возможных свидетелей!

Оперативники удивлённо переглядываются. Скворцов уже спешит в нашу сторону. Заметив, что что-то не так, он ускоряет шаг. А я продолжаю шипеть рассерженной кошкой:

– Где участковый? Где видео с камер? Где криминалист? Где кинолог? Какого хрена вы стоите и ржете здесь, когда должны землю носом рыть в поисках убийцы?!

Слова сыплются из меня, как рокочущий камнепад с горы. Последний вопрос я рявкаю, ткнув пальцем в дутую куртку на груди щекастого опера. Они явно не ожидали подобного от той, за кого успели меня принять. Оба молча поднимают головы, глядя на кого-то за моей спиной, заставив резко обернуться и стрельнуть озлобленным взглядом в Семенова.

– Что случилось? – спрашивает подошедший к этому моменту Захар.

– Ничего хорошего, – отрезаю я, но смотрю не на него, а на Константина.

Это ведь его подчинённые. Да и вообще я на него злюсь с самого утра. За то, что год назад не нашел моего убийцу. За то, что не оправдал ожиданий о нём. За то, что благодаря ему, ко мне теперь приклеилось глупое прозвище.

– Не стоит отбирать мой хлеб и командовать сотрудниками моего отдела, – произносит Семенов и это должно было быть шуткой, но его серо-голубые глаза холодные и серьезные.

– Ваши сотрудники – лентяи и придурки, – фыркаю я в ответ, интонацией выделив два последних слова.

Собираюсь дать понять, что разговор на этом закончен и гордо уйти, но собеседник удерживает за локоть, не позволив этого сделать:

– На пару слов, – тихо просит он и я догадываюсь, какими будут эти слова.

Бросаю Скворцову, ткнув в него указательным пальцем:

– Протокол я буду вести сама. Разберись, где криминалист и участковый.

Мне ведь тоже есть, что сказать Семенову, поэтому я с радостью прохожу за ним несколько шагов. Жду, пока он выдаст всё, что думает о том, что мелкая пигалица вроде меня оскорбляет его оперов. Мысленно готовлю в довесок к высказанным оскорблениям ещё несколько подходящих, но Константин, не сводя с меня проницательного взгляда, тихо спрашивает:

– Мы ведь встречались раньше, Мальвина? Где и когда?

Этот вопрос сбивает с толку. Он такой обезоруживающе-искренний. Мы ведь должны были сейчас ругаться. Я уже настроилась. Гнев всё ещё искрит внутри, но угасает, как бенгальский огонек в новогоднюю ночь.

«Не надо, Ли», – с мольбой шепчет голос в голове.

И она права. Следует сказать Семенову совсем другое, но я устало выдыхаю:

– Моё лицо кажется вам знакомым, Константин? Представьте его мертвым. С синюшной кожей. С кровоизлияниями на веках и пеной на губах. С неровной странгуляционной бороздой на шее. Может тогда поймёте.

По спине пробегают холодные мурашки от этих слов. Семенов меняется в лице. Удивлённо приоткрываются губы, заостряются скулы. Взгляд темнеет, а зрачки топят светлые радужки. Он понял.

Глава 3. Полосатый клатч

Undone – Tommee Profitt, Fleurie

– Мне стоило догадаться раньше. Малинина… – бормочет Константин, глядя куда-то сквозь меня.

Словно сейчас видит перед собой то, что я ему описала. То, что уже видел год назад, а я разглядывала сегодня утром в фототаблице.

– Арина, – тихо напоминаю я на случай, если Семенов забыл, но он не забыл.

– Арина Малинина. Вы близнецы. – Во взгляде на мгновение проскальзывает вина, а потом он вспоминает еще одну деталь: – Только волосы у неё были не голубые, как у тебя, а ярко-розовые.

Молча киваю, потому что слова внезапно заканчиваются. Рина выкрасила волосы в розовый ещё в шестнадцать, сказав, что теперь нас можно будет легко отличить друг от друга. Но нас и так легко было различать, несмотря на идеальное внешнее сходство. Ри – всегда улыбалась и светилась позитивом, а я – хмурилась. Она могла свести к минимуму любой конфликт, а я – устроить драму из ничего. Она была оптимистом, а я – пессимистом.

– Рина много раз предлагала мне покрасить волосы в голубой, а я недовольно фыркала и ворчала, – вслух вспоминаю я, но тут же внутренне закрываюсь, вспомнив о своём решении не доверять Семенову.

– И когда передумала? – Протянув руку, он легко касается кончиками пальцев одного из локонов, накручивая, словно пружинку.

Приходится отрезвить саму себя. Каким бы искренним Константин сейчас ни выглядел, он виноват. Именно он и его опера не нашли преступника. Отвечаю резче, чем нужно: