Татьяна Миненкова – Несовершенство (страница 8)
Собрав одежду в охапку, оборачиваюсь. Алекс так и стоит на входе в спальню, но теперь – спиной ко мне, предоставляя возможность переодеться.
– Мне жаль, – произносит он негромко, почувствовав на себе мой взгляд.
Это он о свидании? О своём молчании? Об обыске? Не важно.
– Не говори ничего, – отвечаю я, понимая, что разговора с ним сейчас не выдержу.
И без него паршиво сейчас и эмоционально, и физически. Я словно застряла в тяжёлом и душном сне, который никак не желает заканчиваться и, не отпуская, держит меня путами огромной липкой паутины.
– Не буду, – легко соглашается Алекс.
Переодеваться в его присутствии странно, но я скидываю халат и быстро облачаюсь в выбранные вещи. С первого этажа до нас доносится разговор Лазарева и Прокопьева на повышенных тонах. Кажется, моё присутствие сильно ограничивало обоих в выражениях, а теперь они могут позволить себе ругаться без ограничений.
Волков честно не поворачивается. Натянув лонгслив, я какое-то время смотрю на его силуэт в дверях. На широкие плечи, обтянутые тонкой тканью рубашки и аккуратную полосу окантовки светлых волос на крепкой шее. На прикреплённую к ремню кожаную пистолетную кобуру.
Подумать только: с этим мужчиной я позавчера могла пойти на свидание! Оно могло закончиться объятиями, поцелуями, или доверительными признаниями. Я ведь успела придумать нашим отношениям столько несостоявшихся счастливых концовок. А того, что произойдёт сегодняшним утром, даже представить не могла.
Кажется, будто с вечера пятницы не день, а целая вечность прошла – настолько кардинально всё изменилось. Теперь меня не волнует то свидание или споры с родителями, а беспокоит только сохранение собственной свободы и возможность вернуться сегодня вечером домой. Уснуть в своей постели. Ужинать на собственной кухне. Отмыть следы чужих ботинок на полу гостиной и сложить разбросанные вещи.
Мысли о Сахарове я старательно изгоняю из собственной головы, но логическая цепочка всё равно складывается сама собой. Если меня подозревают в его убийстве, значит, он мёртв. То есть кто-то его, получается, всё-таки убил. И от осознания этого факта и красочных картинок распростёртого на холодном полу трупа Никиты, старательно нарисованных воображением, у меня мурашки бегут по позвоночнику. Кому, кроме меня, Ник ещё успел насолить?
– Я всё. – Делаю к Алексу шаг, и когда он резко оборачивается, мы застываем друг напротив друга.
Его аромат холодный, свежий, цитрусовый, я запомнила ещё в ночь нашей первой встречи, когда Волков подошёл ко мне в клубе с просьбой вызвать такси. Тогда, склоняясь друг к другу, чтобы перекричать громкую музыку, мы умудрились проговорить больше двух часов. От воспоминаний об этом дыхание сбивается.
Но несмотря на всё наше общение в мессенджерах, я совсем не знаю Алекса. Понятия не имею, чего от него ожидать. Друг он мне теперь или враг? Могу ли я ему доверять? Должна ли попросить о помощи?
Волков тоже смотрит молча, но о чём думает – совершенно не ясно. Бесстрастная маска на его лице не выдаёт абсолютно никаких эмоций. Он ведь тоже следователь, как Прокопьев. Наверное, таким взглядом у них положено смотреть на убийц, к категории которых теперь относят меня.
– Идём, – произносит он, наконец, так ничего и не сказав.
Послушно иду за ним по коридору, но Алекс останавливается так внезапно, что я почти врезаюсь в его спину. А когда он разворачивается так же резко, снова оказываюсь пригвождена к месту тяжёлым взглядом. Но на этот раз в нём есть эмоция – недовольство:
– И не надо смотреть на Лазарева таким влюблённым взглядом, – неожиданно выдаёт он, заставляя меня опешить от удивления. – Он, между прочим, женат.
Не смотрю я на него никаким взглядом. Просто испытываю к адвокату благодарность как к тому, кто героически защитил меня от нападок Прокопьева. А Волков – так вообще практически всё время на кухне криминалистов развлекал, когда это он успел такие заключения сделать?
– Я не… – начинаю на автомате, но тут же возмущённо осознаю, что не стану перед ним оправдываться. Глубоко вдыхаю и собираюсь высказать ему всё, что думаю: – Да ты…
Но на этот раз Алекс сам не даёт мне договорить:
– Да я, – заявляет он с довольным видом и, отвернувшись, уходит вниз по лестнице.
Знать бы ещё, о чём.
Продолжая одновременно негодовать и недоумевать от произошедшего, спускаюсь по лестнице в гостиную, где Прокопьев и Лазарев точно так же, как только что мы наверху, застыли друг напротив друга, разделённые широким кухонным столом. При нашем появлении их спор сходит на нет. Словно то, что они только что обсуждали, не имеет отношения к делу. По крайней мере, к моему делу точно.
– Подпишите протокол, Валерия Игоревна, и поедем в отдел для допроса. – Выражение лица следователя такое кислое, будто он только что съел коробку лимонов целиком, возможно даже вместе с коробкой.
Оказывается, пока я переодевалась, бóльшая часть участников обыска успела без долгих прощаний покинуть дом. Это заставляет выдохнуть с облегчением. Последними уезжают подписавшие протокол понятые.
– Прочтите вот это, – указывает Лазарев на графу «в ходе обыска изъято». – В остальном ничего существенного.
Так я узнаю, что, не обнаружив обещанного оружия и частей трупов, Прокопьев всё равно нашёл чем поживиться, упаковав и опечатав мой телефон, айпад, ноутбук, банковские карты, ключи от машины и зачем-то, кухонные ножи. Всё это, сложенное в картонную коробку, он торжественно вручил Алексу со словами «отвечаешь головой».
Прочтя целый лист замечаний, оставленных аккуратным почерком Лазарева, я тоже подписываю протокол и поднимаю глаза на Прокопьева в ожидании собственной участи. Он не заставляет себя долго ждать.
– Вещи соберите на всякий случай, – недовольно щурится следователь. – Костюм спортивный, зубную щётку и кроссовки без шнурков.
Понимая, что за «
– А что будешь делать, Игорь, когда мы тебе подтверждение алиби предоставим? Вытащить человека из изолятора куда сложней, чем его туда отправить. А уж в том, что за каждую минуту её незаконного содержания под стражей я взыщу с тебя моральный вред, можешь не сомневаться. Сам знаешь, я умею.
Ну точно. Есть у них какое-то общее интересное дело в прошлом. Личное. Такое, после которого Прокопьев боится моего адвоката как огня. Но всё же пытается сохранить хорошую мину при плохой игре. Зеркалит оскал Лазарева и произносит угрожающе:
– Я же сказал: «на всякий случай». Но на то, чтобы подтвердить алиби, у вас три часа. И планы на вечер я бы на её месте не строил. – Он поднимается из-за стола и командует Волкову. – Здесь закончили, поехали в отдел.
Прокопьев не видит, как шагающий за его спиной Алекс картинно закатывает глаза, а Лазарев добавляет с усмешкой:
– В таком случае, раз уж моя подзащитная не задержана, она поедет со мной.
И Волков сначала стреляет в него недовольным взглядом, а потом закатывает глаза ещё раз. В этот момент я отчётливо понимаю, что он и есть тот, кто попросил Лазарева меня защищать, хотя мотивы этого поступка до сих пор остаются неразгаданной загадкой.
Глава 6. Чувства имеют предел
Едва оказавшись на пассажирском сиденье чёрного Лэнд Крузера, предпринимаю попытку получить ответы:
– Вас Волков пригласил, – не спрашиваю. Я уверена настолько, что просто констатирую факт. – И давно вы с ним знакомы?
– Лет шесть, пожалуй. – Легко подтверждает догадку Лазарев, выкручивая руль, чтобы выехать с парковки на дорогу. – Но об обстоятельствах нашего знакомства Алекс расскажет сам, если посчитает нужным.
– Почему?
– Ни один из нас не любит хвастаться этой историей, – улыбается адвокат.
Так странно. Мне бы вспомнить о гибели Сахарова, обстоятельства которой до сих пор неизвестны. О перспективе оказаться в следственном изоляторе, что всё ещё висит надо мной дамокловым мечом. А вместо этого я спрашиваю об Алексе. Так, словно мне больше думать не о чем. Одёргиваю себя и интересуюсь более насущным:
– Денис Станиславович, вы спрашивали, где я была в полвторого ночи, значит, Сахарова убили в это время?
– В полвторого он позвонил родителям, кажется, пьяный, – бесстрастно посвящает меня в детали адвокат. – Кричал в трубку, что в его смерти виновата Лера Дубинина, ругался, читал стихи. Родители всполошились и позвонили в полицию. Написали заявление в следственный комитет.
Когда Лазарев упоминает о стихах, Никита представляется очень легко. Он любил закатывать подобные сцены, представлять себя королём драмы – эдаким непонятым поэтом, и по-есенински рвать на груди рубаху. Вот только с какой стати Сахаров решил обвинять меня? И вообще, с какой стати он мёртв?
– Но он ведь, получается, живой, если звонил! – искренне возмущаюсь я. – Как же «нет тела – нет дела»? Это ведь все знают!
В воскресенье знаменитые Владивостокские пробки не такие сильные, как в будни. Лэнд умело объезжает дворами затор на развязке Второй речки и попадает в следующий лишь на Некрасовском путепроводе. Время перевалило за обеденное, и желающие развеяться в Приморской столице как раз встречаются здесь с теми, кто спешит покинуть её и на пару часов вырваться к морю.