Татьяна Михайлова – Вестница смерти – хозяйка судьбы. Образ женщины в традиционной ирландской культуре (страница 28)

Среднеирландским глоссаторам данный феномен также был знаком, и, более того, это давало им возможность «реконструировать» якобы исходную форму слова, удаляя f-, которое они могли счесть вторичным. Именно так и поступил глоссатор в нашем случае. Он отсек от слова foimrimme начальное fo-, получив при этом слово imrime, которое было им интерпретировано как генитив от слова imram ‘плавание, посещение находящегося за морем иного мира; блуждание’. Сочетание be n-imrama (u- основа, эклипсис вызван тем, что в древнеирландском bé было среднего рода, что среднеирландским глоссатором также было забыто) действительно также встречается в законах и глоссируется как meirdrech: «блуждающая женщина, то есть шлюха» [DIL–I, 167]. Однако в нашем случае глоссатор пошел по иному пути: «Эта женщина блуждает, – пишет он, – и ходит к сидам. По какой же причине не следует принимать ее? А вот по какой: они ее не дождутся и сами тогда придут искать ее в твоем доме, хоть никто их и не звал; потому лучше откупиться от нее выкупом». Так женщина, «нечистая на руку», в поздней интерпретации становится проводником между этим миром и миром сидов, опасной женщиной, о которой сказано, что она «призовет в дом демонов».

Рис. 24. «Колдовство» – символическое изображение. Гравюра Ховарда Пайла (1903)

И, наконец, последний термин из трех – confael conrechta, или ‘волк-оборотень’, а буквально ‘псо‑волк в псо-облике’ (перевод отчасти условен, так как др.‑ирл. cú могло также обозначать волка; в таком случае confael буквально – это ‘волко-волк’). Причина, по которой данную женщину не следовало впускать в дом, как кажется, не должна вызывать сомнений. Как пишет о ней глоссатор, «это женщина в облике волка, которая, не желая того, принимает облик волка и ходит как волк». В § 34 дается еще более пространное объяснение: «А почему же волк-оборотень должен получить выкуп, разве он не вне закона? Вот какова причина: если она нападет на кого-нибудь, то сделает это из мести, следовательно, она не нарушит своего права. Может она сделать что-нибудь ужасное, загрызет младенца, но при этом будет мстить за себя, а может быть – за своего мужа, вот потому и говорится, что выкупом за нее будет половина стоимости чести мужа».

Но действительно ли в изначальном тексте трактата слово confael было употреблено именно в значении «волк-оборотень», и не имеем ли мы оснований предположить, что и в данном случае, как и в других, глоссатором было предложено неверное истолкование?

Слово cú в древнеирландском действительно означало в первую очередь собаку (или волка), но оно же входило в ряд устойчивых словосочетаний с другим значением, а также часто употреблялось фигурально-метафорически, в основном по отношению к воину для выражения его ярости, непобедимости и отваги – явление достаточно универсальное и хорошо известное в других культурах. Среди ирландских словосочетаний можно отметить cú mаrа ‘ошибка, допущенная поэтом в соблюдении правил стихосложения’ (букв. морская собака, видимо, из cú marb, букв. дохлая собака, по аналогии с cat mаrа ‘неожиданная неприятность’, букв. морской кот, из cat marb ‘дохлый кот’), а также, конечно, cú glas ‘изгнанник’, букв. зеленая собака или серый волк (предпочтительно последнее). Таким образом, как мы можем предположить, употребленное в Речениях о кровавом лежании слово confael могло также либо иметь особое переносное значение, либо быть употреблено метафорически.

Но если универсальное уподобление мужа-воина псу или волку, как мы отмечали, базируется на свирепости данного животного, то уподобление женщины собаке (суке) или волчице, не менее универсальное, носит совершенно иной характер. Яркое и непристойное зрелище того, что называется «собачьей свадьбой», вызвало практически у всех народов и во всех языках стойкую метафору, при помощи которой женщина непристойного поведения, шлюха, обозначается через название самки соответствующего животного: ср. англ. bitch, фр. chienne, нем. Hündin, русск. сука, ср. также валл. gast ‘сука’ при брет. gast ‘проcтитутка’ и проч. Обозначение шлюхи как волчицы в латинском языке было столь устойчивым, что это даже вызвало появление вторичного lupus femina, которое, как пишет Мейе, «не могло употребляться в данном обсценном смысле; причем похотливость приписывалась при этом только самке волка (а не волку)» [Ernout, Mellet 1951, 659]. Латинское lupanarium также имело значение «публичный дом». Интересно, что данное стойкое употребление слова lupa именно в значении ‘шлюха’ заставило Тита Ливия усомниться в истинности легенды о чудесном спасении Ромула и Рема. Как он пишет: «Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что облизала детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов “волчицей”, потому что отдавалась любому – отсюда и рассказ о чудесном спасении» [Тит Ливий 1969, 145–6].

В древнеирландском также можно отметить целый ряд лексем, которые, имея в качестве прямого значения собаку или волка, употребляются переносно (либо как производные) для обозначения падшей женщины или похотливости и распутства. Так, мы можем отметить fáelscud, глоссирующееся как mire (при mеr – одно из обозначений шлюхи) и обозначающее ‘страстное желание, волнение, ярость’ (второй элемент, видимо, восходит к глагольной основе scuch- ‘быстро двигаться’); confaid ‘ярость, бешенство’ (из cú и buith ‘быть’ [LEIA-C, 192]); слово blesc ‘шлюха’, образованное при помощи пейоративного суффикса – sc- от bled ‘монстр, мифическое страшное животное’ (при валл. bleidd ‘волк’ [LEIA-B, 59]), а также слово pairtcaine (portcaine), глоссируемое в Гептадах (о недостойных женщинах) как meirdrech muine ‘шлюха кустарника’, о котором в Глоссарии Кормака говорится partem canis habens ‘часть собаки имеющая’ [Meyer 1913, 95]. Однако, надо отметить, наиболее частым метафорическим употреблением «самка собаки или волка» > «шлюха» является слово sod ‘сука’, откуда, в частности, sotech ‘публичный дом’ (из sod + tech ‘дом’) и sodach ‘течка; похотливость, распутство’.

Таким образом, мы имеем все основания предположить, что и в нашем трактате слово confael могло быть употреблено именно в таком значении, к тому же, если вновь обратимся к изображенной в данном разделе галерее женских пороков, мы увидим, что распутства в ней явно не хватает.

Остается не совсем понятным следующее за ним определение conrechta, которое кажется в данном случае явно избыточным: «волчица в волчьем облике» (?). Д. Бинчи даже было высказано предположение, что это слово было добавлено в основной текст трактата позже (в § 34 его нет). Поздний глоссатор интерпретирует его как генитив от richt (m., u- основа, при g. sg. rechta) ‘облик, форма, обличье, состояние’, что грамматически, казалось бы, верно, однако в древнеирландском данная форма слова в текстах почти не встречается и идея «в облике, в форме» обычно передается при помощи предлога i и датива: i riucht. С другой стороны, мы действительно имеем в современном ирландском устойчивый композит conriocht ‘волк-оборотень’, но не явится ли автоматическое перенесение его в более ранний период отчасти ложной проекцией позднейшего языкового сознания на предшествующее, и данная «реконструкция» раннего состояния через позднее не приведет ли к искажению смысла? В самом тексте трактата Речения о кровавом лежании, как и в других юридических текстах, слово recht (m., u- основа, g. sg. rechto, rechta) употребляется в значении «юридическое лицо, личность, субъект права», а также «организованная по какому-л. принципу группа лиц». Таким образом сочетание conrechta должно иметь значение «волко-личность», что звучит несколько странно. Однако, если мы вслед за Д. Бинчи допустим возможность позднейшего привнесения данного определения, мы получим право интерпретировать семантику слова recht иначе – собственно говоря, именно это и было сделано глоссатором. Мы, в свою очередь, предлагаем новое «прочтение» композита conrechta, которое, с одной стороны, разрешит проблему синтаксической избыточности, и с другой – позволит интерпретировать его употребление как фигурально-метафорическое. Так, мы можем предположить, что в данном контексте было употреблено recht 2 – ‘ярость; тревога; припадок, жар’, таким образом сочетание в целом получает значение – «в волко-жару» или «в собачьем припадке» (ср. фр. la chaleur des chiens ‘течка, похоть’, букв. собачий жар). Однако, на последнем предположении мы не настаиваем.

Итак, как мы пытались показать, понятые позднейшим глоссатором как обозначения разных видов ведьм, в оригинале проанализированные нами термины имели значение более реалистическое: скандалистка, воровка и распутница, а точнее – женщины, скорее обладающие склонностью к данным порокам (вспомним, что в том же трактате женщины, уже зарекомендовавшие себя как воровка, шлюха и колдунья-заклинательница, вообще не требуют выкупа за нанесенный им ущерб). Но почему же данные чисто характерологические, качества в трактате получают юридический смысл и возводятся в правовой статус? Как мы полагаем, для раннего периода правового сознания все эти качества являлись элементами общей категории «неразумия»: неслучайно непосредственно за ними в тексте трактата стоят mer и dasachtaig, то есть сумасшедшая и безумная.