Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 33)

Однако ни одна из существующих трактовок не может объяснить, почему вера в то, что возвращающиеся покойники почему-то пьют кровь живых людей, распространена именно в районе Балкан, у славян, а также – у примыкающих к ним народов – турок, татар, народов Поволжья, то есть – не этнически, а определенно географически (причем последняя трактовка, напротив, противоречит известной «географии вампиризма»).

Единственное рациональное и последовательное объяснение феномена вампиризма и его регионального распространения было найдено нами в полуфантастическом-полумистическом романе американского писателя Дэна Симмонса «Дети ночи». Действие романа происходит в современной Румынии, героиня, американка Кейт, биолог, носительница положительного светлого научного начала, усыновив бедного румынского младенца, обнаруживает странности в его физическом развитии и составе крови. Она возвращается в Румынию, чтобы выявить истоки предполагаемого вируса D, носителем которого является ребенок, и тут же сталкивается со стригоями[54] во всем их безобразии. Естественно, в романе присутствуют «научные» отступления: «Вспомни, Кейт, про очень редкий двойной рециссив. У большинства спаривающихся носителей вируса D рождаются нормальные дети. Регрессия составляет примерно девяносто восемь процентов от общего числа. Иначе мир заполнили бы стригои…» (Симмонс, 1997, с. 418). Однако, признаемся, и у Симмонса концы не совсем сходятся с концами: в его романе стригои описаны как прирожденные вампиры, а вовсе не как ожившие мертвецы.

Попытаемся предложить наше объяснение феномена вампиризма, в истинности (а главное – в полноте) которого мы сами далеко не уверены.

Как пишет Вильнев, рассказывая об эпидемии вампиризма, охватившей Европу в XVIII в., «на самом деле эта тема занимала умы и задолго до этого, и не только в Греции, где началась эпидемия (вделено мной. – Прим. авт.), но и во всей Центральной Европе и даже в Лотарингии» (Вильнев, 1998, с. 103). Действительно, для того чтобы очевидная для нас мысль о том, что именно кровь является средоточением жизненной энергии и, следовательно, ее вливания (в той или иной форме) способны оживить умершего или вернуть молодость, необходима была развитая мифологическая система[55]. И такая система сложилась именно в Древней Греции с ее разветвленной мифологией (естественно – отчасти и в поздней римской). Тема мифологии крови в греческих преданиях – особая и заслуживающая, безусловно, отдельного исследования. Приведем лишь несколько наиболее очевидных примеров.

Так, в поэме римского поэта Лукана «Фарсалия», повествующей о гражданской войне в 49–48 гг. до н. э., приводится описание того, как фессалийская колдунья Эрихто оживляет мертвого при помощи живой крови (с добавлением определенных растений, частей тела животных и, конечно, заклинаний):

Прежде всего она грудь, нанеся ей свежие раны, Кровью горячей поит; из чрева гной удаляет; И наливает туда в изобилии лунное зелье <…> Тотчас согрелась кровь, омыла черные раны, Мертвую плоть оживив, по жилам везде заструилась. Легкие током ее в груди охладелой трепещут; Новая жизнь проскользнула тайком в онемевшие недра, Смерть вызывая на бой. И вот задвигались члены, Мышцы опять напряглись; но труп не мало-помалу, Не постепенно встает: земля его вдруг оттолкнула, Сразу он на ноги встал. Широко зевнул, и раскрылись Тотчас глаза у него. На живого еще не похож он, Вид полумертвый храня: отвердлелось и бледность остались.

Совершенно аналогичным образом готовит настой из крови чернорунной овцы, вина, молока, а также ряда магических добавок и колдунья Медея у Овидия. С его помощью она возвращает молодость Эсону, отцу ее возлюбленного Ясона, причем эффект омоложения базируется именно на замене старой крови новой (точнее – своеобразным физиологическим раствором):

…Вскрыла им грудь старика и, прежней вылиться крови Дав, составом его наполняет. Лишь Эсон напился, Раной и ртом то зелье впитав, седину свою сбросил; Волосы и борода вмиг сделались черными снова, Выгнана вновь худоба, исчезают бледность и хилость, И надуваются вновь от крови прибавленной жилы…

Ну и, конечно, в качестве третьего примера следует привести знаменитый эпизод из «Одиссеи», когда Одиссей посещает страну мертвых, чтобы вызвать призрак Тересия: только напившись жертвенной крови, прорицатель получает возможность говорить.

Все это – факты литературные, однако известно, что подношения крови практиковались в греческой некромантии и вполне реально, однако, как пишет Д. Огден, «кровь применялась в основном для вызова духов воинов, тогда как в других случаях ограничивались подношениями вина, а также молока, смешанного с медом» (Ogden, 2001, p. 8). По мнению автора, изначально все эти ритуалы, отмеченные подношениями крови и вызыванием духов умерших, оказываются связанными с мифологией египетской, которая лишь в эпоху эллинизма распространилась в античном мире в своеобразной, искаженной форме. Наверное, это так, и судить об этом, повторяем, мы не беремся. Однако мы можем предположить, что уже позднее, в связи с распространением христианства, вера в возможность временно оживлять умерших при помощи крови была вытеснена в сумеречную зону народных верований. И тогда произошел своего рода каузативный перенос: мертвые, которых уже не вызывали к жизни, сами захотели вернуться, и прибегли для этого к уже известному средству – живой крови. Но это были уже не бестелесные духи, а живые мертвецы, трупы, стремящиеся вернуться в мир живых и для этого обманом и силой отнимающие источник жизни у тех, кто перестал поить их кровью жертвенных баранов.

Из Греции как из своего рода эпицентра эти поверья распространились на Балканы, а затем – к восточным славянам, но также – в Турцию, на Кавказ и в Поволжье. Впрочем, к приходу оживших мертвецов эти народы в общем уже были готовы, так как вера в злонамеренных покойников является скорее универсальной, новой деталью была лишь их потребность пить кровь.

Естественно, наш анализ был поверхностным, особенно в том, что касается описания ритуалов крови. Не касались мы и вампирических преданий, бытующих у африканских племен, народов Индии и Дальнего Востока и так далее. Однако в целом, как мы полагаем, начерченная схема действительно может как-то реконструировать появление и специфику распространения веры в вампиров. Не совсем ясным при этом, однако, остается механизм «эпидемиальности» вампиризма (укушенный вампиром сам также становится вампиром), однако, как можем мы предположить, это «явление» – относительно позднее и кристаллизовалось уже во времена странной эпидемии вампиризма в Европе в XVIII в. И совсем уж странным кажется популярность вампирической темы в массовой литературе и кинематографе нашего времени… Но все это – уже совсем особая тема, выходящая, как принято говорить, за рамки нашего исследования.

«Жена-вампир» в массовой культуре: фольклорные истоки

Роман «Леди в саване» (The Lady of the Shroud), написанный Бремом Стокером в 1909 г., как кажется на первый взгляд, – произведение гораздо менее талантливое, чем его роман «Дракула», принесший автору славу. Конечно, так и есть, однако сплетение сюжетных линий и образов позволяет нам сделать вывод, что и в этом романе Стокер пытался провести «сюжетный эксперимент», составить своего рода наррему, которая должна была также найти свое продолжение, как и изобретенный им «вампирический нарратив». Герой встречает прекрасную девушку, точнее – она является к нему ночью и исчезает на рассвете, более того – днем он вдруг находит ее лежащей в гробу. «Это вампир», – скажет наивный, но уже умеющий играть «по вампирическим правилам» читатель и… окажется обманутым. Девушка – местная принцесса, а ее мрачный маскарад, оказывается, вызван некими политическими хитростями.

Интересно, что с разработки подобного сюжета «обманутого ожидания» Стокер начинал свой литературный путь. В романе «Тропа змей» (The Snake’s Pass, 1890), действие которого происходит на западе Ирландии в графстве Голуэй, герой (тоже неожиданно получивший наследство) встречает на холме юную красавицу, которую вначале принимает за сиду – фею ирландского фольклора. Сюжет, согласно которому юноша влюбляется в девушку, которая затем оказывается «нечистью», – очень распространенный и всем хорошо знакомый, причем его можно уложить в примерную трехэлементную схему: встреча, брак, узнавание истины. Так, например, в одной из легенд Донегола рассказывается о том, как фермер по имени Маркас встретил на холме красивую девушку, привел ее в свой дом и женился на ней. У них родилась дочь, во всем похожая на мать, причем странной особенностью их обеих было то, что они не ели соли. Однажды девочка принесла отцу обед и, увидев вдали в море корабль, вырыла в песке ямку, наполнила ее водой, положила на поверхность воды щепку, а потом утопила щепку пальцем. Корабль тут же утонул. «Кто тебя научил так делать?!» – спросил изумленный отец. «Так всегда делает мама», – ответила девочка. Фермер догадался, на ком он женился, и проклял обеих. Больше он их не видел. В общем, он еще легко отделался (Síscéalta ó Thír Chonall, 1977, p. 178–186).

Но в романе «Тропа змей» данное «узнавание» оказывается мнимым: таинственная красавица – просто дочь местного фермера, которая любит гулять одна по холмам. Роман, естественно, кончается свадьбой. Что-то подобное мы встречаем и в «Леди в саване». Интересно, что если сюжетная схема «Дракулы», как и вампирический нарратив в целом, строится примерно по той же схеме (встреча – вред – узнавание – борьба и спасение), романы, в которых горизонт читательского ожидания оказывается Стокером обманутым, не имеют фольклорных параллелей, что вполне логично. Более того, мы можем предположить, что в данном случае Стокер отчасти мог опираться на события реальной жизни. Так, в марте 1895 г. жительница деревни Балливадли (графство Типперери) Бриджет Клери была заподозрена ее мужем Майклом и несколькими соседями в том, что на самом деле она – сида-подменыш; после четырех дней «дознания» ее облили ламповым маслом и сожгли, после чего ее муж, утопив тело в болоте, поспешил в соседнюю деревню к священнику и сказал ему, что убил свою жену (чему тот вначале не поверил), и этой же ночью отправился к местному волшебному холму, чтобы вызволить «реальную» Бриджи, которая, как он ждал, проедет ровно в полночь на белой лошади в процессии сидов. Во время следствия он был признан вменяемым и был осужден на 15 лет тюремного заключения. Мы полагаем, что Стокер, который к этому времени давно уже жил в Лондоне, все же мог знать об этом случае. О нем широко писали не только в ирландских, но и в лондонских газетах и, более того, буквально на тех же страницах в то же время печатались отчеты об аресте и обвинении Оскара Уайльда, которые вряд ли он мог пропустить (подробнее: Bourke, 1999, p. 1`55–57).