Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 22)

Место, где раздается данный звук, с одной стороны, связано с местом грядущей гибели человека (или группы людей). Кроме того, стон Кихираета часто слышен возле церкви, где данное лицо будет погребено. С другой стороны, как и многие персонажи данного типа, Кихирает связан с водной стихией, в данном случае – с морем, и его стон часто смешивается с ревом волн. Характерный «вой» слышен, например, во время бури и, как считается, предвещает гибель рыбакам, которые в это время находятся в море (что, как мы понимаем, может носить и вполне материалистическое объяснение).

Строго говоря, мы не можем утверждать, что описанные нами персонажи валлийского фольклора (как и бретонский анку), объединяемые общими функциями – оповещать о приближающейся смерти при помощи имитации какого-либо звука, сопровождающего как само умирание, так и погребение, – являются разными персонажами. Ведь говоря об ирландской банши, мы отмечали, что в разных районах она может носить разные «имена». Видимо, во всех указанных случаях мы имеем дело с манифестацией одной и той же идеи, которая по своей природе и должна иметь разные манифестации, подобно тому как принципиально имеет много целей и адресатов и сам фольклорный текст. Точнее – мы находим много случаев реализации одной и той же мифологической функции – «знамение смерти» (знамение, естественно, очень условное, поскольку предречение и причина смерти, как показывает материал, обычно неотделимы друг от друга). Обращаясь вновь к ирландской традиции, мы можем сказать, что не только банши может выступать под разными именами, но и ее функции могут в отдельных районах исполнять русалки, которые самим фактом своего появления, далеко не всегда сопровождающегося стонами и плачем, могут знаменовать смерть короля. Так, например, в Анналах четырех мастеров отмечается, что в 887 г. возле Тайльтиу показалась длинноволосая русалка, у которой было неестественно белое лицо и длинный нос и, как пишет далее хронист, «Конхобар, сын Гланнаган, король Уи Фиайлге, сгорел после этого в церкви» (Benwell, Waugh, 1961, p. 64). Впрочем, данный вопрос, как нам кажется, и не может быть разрешен принципиально, важнее в данном случае для нас другое – постоянно присутствующий в кельтском фольклоре мотив звукового сигнала, оповещающего о смерти, видимо – сигнала-вести из иного мира. Механизм данного «сигнала» также практически универсален – он имитирует какой-либо звук, связанный со смертью, то есть звук, который должен быть произведен в будущем.

Обращение к валлийскому фольклору показывает, что далеко не всегда данный «сигнал», знак, посланный из иного мира, может связываться с тем или иным сверхъестественным персонажем. В отдельных случаях это может быть просто звук, не имеющий рационального объяснения, однако, что следует отметить, данный странный звук обладает особым обозначением, указывающим на его обобщающий характер. Так, словом Tolaeth принято обозначать звуковой сигнал, который считается знамением смерти, но который по своему характеру может в значительной степени варьироваться. Так, данным словом называется, например, не имеющий объяснения звук ударов молотка, в таких случаях его принято интерпретировать как «удары молотка по крышке гроба» (аналогичное явление отмечено и в бретонской народной традиции: странное постукивание интерпретируется как стук кареты анку, на которой он увозит тела умерших). Другой слуховой манифестацией данного знака могут служить непонятные звуки, напоминающие удары колокола, в таких случаях принято говорить, что «рядом прошла невидимая похоронная процессия», что в конечном итоге предвещает близкие похороны кого-либо из жителей деревни[35]. Аналогичным образом интерпретируются и странные звуки, напоминающие церковное пение. Знамением смерти считается и вой собаки, причем как вой конкретной собаки, которая, как считается в русской народной традиции, «воет к покойнику», так и неопределенный, разносящийся в воздухе вой «псов иного мира». Как знак приближающейся смерти могут быть «прочитаны» в принципе любые звуки, не имеющие рационального объяснения. Так, Сайкс приводит в своей книге рассказ о том, как некий фермер с женой услышали поздно ночью, как дверь их дома вдруг начала хлопать и по всей кухне стали раздаваться шаги. «“Джон, Джон! – вскричала испуганная жена. – Что это?” Зажгли свет, но дверь оказалась закрыта, а кухня была пуста. Через два дня после этого их сын, отправившийся ловить рыбу, утонул» (Sikes, 1880, p. 227). Действительно, когда в дом принесли какое-то время спустя его тело, входная дверь хлопала, а кухня была полна людей. Таким образом, механизм интерпретации данных знамений, как мы видим, базируется уже не на регулярности и изначальной заданности его как символа (как в случае с банши или с Гурах), но скорее на окказиональных причинно-следственных связях, являющихся уже частью сознания реципиента. Надо отметить, что интерпретация подобных знамений часто происходит уже post factum, хотя, в принципе, тенденция объяснять практически любое непонятное явление как «дурной знак» является характерной для народного сознания в целом.

Итак, суммируя все отмеченные нами случаи «персонифицированных» знамений и предречений смерти как в традиционно-нарративной, так и в народной культуре, мы можем отметить две явные тенденции, которые прослеживаются при переходе традиции нарративной (ограниченной в своем функционировании и замкнутой) к фольклорной, принципиально принадлежащей коллективу в целом.

Во-первых, наблюдается совершенно очевидный сдвиг от «модуса» смерти к ее «хроносу», иными словами, если для традиции эпической было важно как именно и при каких обстоятельствах погибнет то или иное лицо, в фольклоре акцент перемещается на определение самого момента смерти, причем часто – не момента отдаленного (типа «ты умрешь в тридцать лет»), но момента ближайшего – банши оповещает своим плачем о том, что скоро в деревне кто-то умрет. Более того, в отдельных случаях мы видим определенную аморфизацию и самого объекта, на которого данное знамение направлено: неопределенный звук, явление погребальной процессии и прочее указывают не столько на близкую смерть какого-то конкретного лица, но скорее на приближение своего рода «поля смерти», в которое может, как правило, попасть член той семьи, представителями которой данное знамение и было соответствующим образом интерпретировано и которая, таким образом, явилась адресатом сигнала. Однако следует вспомнить, что, как мы уже отмечали, традиция фольклорная в данном случае автоматически является и более поздней, поскольку материалом, который мог бы осветить специфику народных верований, сосуществующих с традицией эпической, мы, естественно, располагать не можем. Но оказываясь более поздней, она отражает и более поздние представления, в которых личность уже отделена от коллектива: в архаическом же сознании «пространственное ограничение человека своим телом, плотью и временное ограничение отведенным для его существования сроком в архетипическом сознании в определенной степени преодолены» (Цивьян, 1989, с. 123). Наверное, в максимальной степени сказанное справедливо и для таких сакрализованных личностей как царь (король), и, таким образом, ритуальное убийство короля, предреченное друидом или пророком, является не фактом индивидуальной биографии данной, пусть даже исторической личности, но в равной мере как событие принадлежит обществу в целом, подобно тому, как и сам король воплощает в себе государство. Банши генетически – богиня смерти, также приходит за очередной жертвой, но удовлетворяется уже просто кем-то, лицом, среди коллектива никак не выделенным (в традиции поздней, размытой и искаженной) или – потомком королей (в традиции «классической»).

Другой тенденцией можно назвать, опять же – с известной долей условности, поскольку, повторяем, мы не считаем фольклорную традицию полным наследием эпической, переход от фигуры пророка-прорицателя, наделенного сакральным знанием, но все же имеющего человеческую природу, к чисто мифологическому персонажу, а затем и просто – нерациональному явлению. Путь этот проходит несколько этапов: так, пророчица Кайльб в саге «Разрушение Дома Да Дерга», которая предрекает и одновременно вызывает гибель короля Конайре, описана компилятором скорее как монструозная женщина, получеловек-полудемон, но не как представитель иного мира (характерна ее поза: на одной ноге с зажмуренным глазом, которая демонстрирует, что данный персонаж находится в мире ином лишь наполовину) в полном смысле этого слова. Бадб, Син и другие подобные им персонажи обладают человеческой природой в несколько меньшей степени и исполняют обычно функции медиаторов и обладают вследствие этого двойственной природой. Персонажи, подобные банши или Гурах, человеческой природы уже не имеют, это персонифицированные знаки иного мира, знамения, которые исполняют функции сигналов о предстоящем событии (смерти) и которые соответствующим образом интерпретируются подготовленным реципиентом. Интересен в данной связи эпизод из рассказа Г. К. Честертона, действие которого происходит в Ирландии: английская полиция нанимает ирландскую девушку, которая должна, имитируя крик банши, оповестить о появлении скрывающегося от властей ирландского аристократа. Один из действующих лиц, ирландец по происхождению, который посвящен в эту тайну, воспринимает данный «сигнал» тем не менее как знамение его скорой гибели и действительно вскоре погибает во время перестрелки. Следующим этапом развития данной темы является отказ от персонификации знака и замена его неким аморфным знамением (неясный звук, видение похорон, звон колокола и прочее). Таким образом, мы можем сказать, что воплощение знамения смерти проходит путь «от пророка к примете».