Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 24)

Это было уже давно, наверное, лет двадцать назад или больше. Возле городка Эохалла были поминки, ну, как это принято. Тогда обычно хорошие устраивали поминки, особенно если умирал старик или старуха. Много народу собиралось в доме, игры всякие были, танцы, выпивка. А если умирал молодой человек, то тут все было потише, сидели мало, не играли, больше было всяких слез и рыданий. И обычно приглашали специально такую женщину, у которой был сильный такой, жуткий голос, чтобы она повыла по нем как следует. Так полагалось. Потому что, если молодой умирает, если, там, утонул или что, то это плохо, тут надо поплакать по нему, чтобы проводить его как следует. А в тот раз умер один старик, так что народу было в доме полным-полно. Ну начались танцы, штуки всякие – строили мостик, хоп-хоп, хурра, овес сеяли (смеется), ну еще разные другие игры. И потом так стало там душно, просто хоть подыхай. Ну, люди стали выходить на воздух, просто – постоять, подышать. А банши как раз была рядом, на реке, а дом стоял тоже у реки, а она была на берегу и стирала молча своим вальком. Там был один парень (у него вообще язык был острый, всем всякие гадости всегда говорил) и он прямо при всех ей крикнул: «Если уж ты так хорошо стираешь, постирай и мне рубашку, а то она совсем уже мокрая, а тебе, я вижу, руки уже нечем занять». Ну, его тут сразу увели назад в дом, и он сел у открытого окна. Все было в доме, как раньше, пляски всякие. Вдруг, я сам это видел, в окно всунулись две такие белые или зеленоватые худые руки, и они стали шарить у него под горлом, пуговицы расстегивать, все прямо замерли. Вдруг, раз – она ему рубашку сдернула и пропала. Конечно, он эту рубашку назад уже не получил. И что важно – он с того раза вообще онемел, совсем говорить разучился. А потом, я слышал, он вообще скоро умер (Lysaght, 1996, p. 319).

Однако, что важно для нас в данном случае, во всех рассказах данного типа банши не выступает как вестница смерти и медиатор между мирами, но скорее оказывается принадлежащей миру людей, о чем говорит и ее отнюдь не сверхъестественный способ отомстить за нанесенное оскорбление.

Связь банши с водной стихией (рекой, бродом, колодцем, на краю которого она иногда сидит, и другими) ставит данный персонаж в один ряд с другими, распространенными практически всюду женскими фольклорными персонажами, отличающимися целым рядом общих черт, среди которых традиционная близость к воде занимает очень важное место. Среди многочисленных параллелей, безусловно, следует в первую очередь отметить русских русалок, которые, как правило, сидят на берегу или на ветвях, нависающих над водой (естественно, исключения возможны). У колодца можно встретить и древнееврейскую Лилит (Носенко, 1998), и литовскую лауме (Bagdanavičius, 1999), и так далее. Отметим, что все названные (и не названные) мифологические персонажи также не являются «духами воды». Связь женского начала с влагой – место настолько общее, что, наверное, не нуждается в дополнительных иллюстрациях.

Однако, как нам кажется, специфика местоположения банши – у края водной стихии (у брода, на берегу реки, у колодца и прочих) заставляет интерпретировать этот мотив не столько как архетипическую связь женского начала с водной стихией, сколько как проявление ее медиативного положения. Являясь не только вестницей смерти, но и проводником между мирами, она занимает как бы внепространственное положение: ни в воде, ни на суше. Вспомним, что именно на берегах рек или в полосе отлива (то есть вне фиксированного пространства) в ирландской традиции было принято оставлять подменышей – посланцев иного мира. Как верно отмечает в данном случае П. Лайсафт (с. 71), лиминальность фигуры банши обуславливается и лиминальностью времени ее появления (часто – на рассвете или на закате) и лиминальностью среды ее обитания. Мотив стирки белья в данном случае мы полагаем вторичным (иначе чем еще ей заниматься на берегу реки), а тему «стирки рубашки» – еще более вторичным по отношению к предыдущему и входящим уже в другой «тематический комплекс»: оскорбление банши.

Другой деталью, характерной для описания внешнего облика банши, являются длинные волосы (светлые, золотистые, рыжие, иногда – седые, но всегда распущенные), которые она расчесывает гребнем, причем с последним связано обычно много дополнительных сюжетов. В том, что касается материала, из которого он изготовлен, то тут фольклорные данные оказываются разноречивы: с одной стороны – из золота или серебра, с другой – из рыбьих костей. Но при этом поразительное единодушие со стороны информантов проявлялось в оценке этого гребня как предмета, являющегося источником опасности. В ирландских деревнях детям запрещалось подбирать на улице гребень, потому что ночью «банши придет за ним». В одном из рассказов описано, как человек подобрал гребень и принес его домой. Ночью он услышал у окна характерные стоны и решил вернуть гребень, сунув его в окно. На его счастье, он догадался воспользоваться для этого каминными щипцами, которые тут же оказались совершенно искореженными.

Параллелей в данном случае возникает так много, что очевидно, что данный мотив далеко выходит за пределы собственно кельтских верований. Известно, что, как и банши, русалки в основном проводят время за расчесыванием своих длинных волос особым гребнем, о котором также «не известно точно, из чего oн сделан». По ряду свидетельств, он может быть сделан из рога, меди или золота и имеет при этом «магическую силу». По данным М. Н. Макарова, гребень русалки сделан из рыбьих костей (Макаров, 1838, с. 10). Двигаясь к востоку, мы можем встретить аналогичную тему расчесывания волос гребнем как один из атрибутов тюркской албасты, основная функция которой состоит в том, чтобы задушить человека во сне, а также татарской сыу-анасы, которая по обыкновению ловит людей на закате и ест их мясо. О ней, в частности, говорится, что «она является людям причесывающей свои длинные волосы, иногда забывает свой золотой или серебряный гребень и приходит за ним к тому, кто взял этот гребень» (Зеленин, 1995, с. 218; там же смотреть также сопоставительный материал по вопросу).

Близка к русалкам (и банши) с этой точки зрения оказывается и пермятская шишига, которая «обитает преимущественно в озерах и прудах… по виду напоминает взрослую женщину. Одежды у ней нет, на голове имеет длинные волосы, которые она нередко чешет гребнем, выходя на землю из воды. Один рыбак, выйдя однажды на озеро порыбачить, увидел шишигу, которая сидела на кочке и заплетала свои во-лосы в косы. Шишига, заметив мужика, нырнула в воду, а гребень, которым чесала свои волосы, оставила на кочке. Рыбак подплыл к кочке на лодке, взял гребень, и принес его к себе в избу. В тот же день, лишь только смерклось, и все семейство рыбака улеглось спать, послышалось постукивание в дверь и голос шишиги, жалобно умолявшей рыбака возвратить ей гребень. Рыбак отворил окно и выбросил гребень, – схватила его проворно шишига и исчезла» (Зеленин, 1995, с. 218; по данным: Смирнов, 1891, с. 275).

Двигаясь обратно на запад, мы вновь встречаем образ девы, расчесывающей золотым гребнем свои длинные волосы, которая, возможно, гораздо более приятна внешне, но по сути также в той или иной форме сопричастна смерти. Мы имеем в виду знаменитую Лорелею, сидящую на скале и своим пением заманивающую в водоворот неосторожного рыбака. Сравним у Гейне:

Там девушка, песнь распевая Сидит высоко над водой. Одежда на ней золотая, И гребень в руке – золотой.

Расчесывают волосы гребнем и германские ундины, и скандинавские хольдры, и сербские вилы. Забывает под кустом свой гребень и шотландская «гластих» (glaistig), «зеленая женщина», которая обычно в виде одинокой красавицы подстерегает в лесу мужчину, склоняет его к соитию, а затем перекусывает ему горло и выпивает всю кровь.

Тема расчесывания волос, как нам кажется, коррелирует в данном случае с распространенным поверьем о магических функциях гребня, в частности так называемого покойницкого гребня, «который считался нечистым и подлежал, как и другие предметы, употреблявшиеся при обряжении покойника, удалению, отправлению за пределы пространства жизни» (Толстая, 1995, с. 541). Известно также, что гребень мог применяться и во вредоносной магии. Сказанное, возможно, является ответом на такой, казалось бы, наивный вопрос: откуда русалки и подобные им существа берут гребень для расчесывания своих волос, однако интерпретация данной, столь распространенной, темы, безусловно последним замечанием не исчерпывается (см. также в указателе Аарне-Томпсона мотив С 543: «запрет брать гребень»).

Отметим также, что, по данным П. Лайсафт, тема гребня встречается скорее в центральных и южных районах Ирландии и практически неизвестна, а точнее – не связана с образом Банши, в западном и северо-западном фольклоре острова. Этот факт объясняется тем, что в данных районах, где наиболее распространено рыболовство, имеют широкое хождение предания о «морских девах» (maghdean mara), которым и передается там прерогатива расчесывать гребнем длинные волосы и топить неосторожных рыбаков.

Таким образом, мы видим, что тема гребня для «образа банши» является безусловно вторичной и соотносится с широко распространенным мотивом нанесения вреда смертному, преимущественно – мужчине, сверхъестественной женщиной. Как же можно ее интерпретировать? В книге П. Лайсафт запрет брать потерянный банши гребень объясняется дидактически: так ребенка учат не брать чужое. С другой стороны, в книге французского этнолога Э. Сорлен «Крики жизни, крики смерти: феи судьбы в кельтских странах» дается довольно странная интерпретация темы гребня банши. Как она пишет, «натягивая гребнем пряди свои длинных волос, банши уподобляет их струнам, на которых исполняет свои арии ветер (а Ирландия, как известно, очень ветреная страна!)» (Sorlen, 1991, p. 104). Данное объяснение оказывается противоречащим тому факту, что тема гребня, которым расчесывает свои длинные волосы супернатуральная женщина, оказывается необычайно распространенной и засвидетельствована практически всюду, по крайней мере – на территории Европы, а также в Индии, Монголии, на Алтае и прочих.