Татьяна Михаль – Дикий и злой Дед Мороз! (страница 12)

Он ушёл, а я, как лунатик, поплелась на кухню выполнять его приказы.

Включила холодильник.

Он загудел с обидой, будто его разбудили среди ночи.

Включила плиту, чтобы проверить её.

Щёлк-щёлк.

Древние конфорки работали.

Отключила пока.

Мои руки действовали автоматически, а мысли бешено крутились вокруг бардачка.

«Может, я его всё-таки вытащила и дома оставила? Может, он не заметит? Может, заметит и решит, что это… массажёр для шеи?»

Я стояла на кухне, прислушиваясь к звуку снаружи.

Вот хруст снега под тяжёлыми сапогами.

Тишина.

Он у машины.

И я представила его крупную, сильную руку, открывающую бардачок.

И его ледяные глаза, рассматривающие мой скромный, но технологичный способ борьбы с одиночеством.

Господи, лучше бы я застряла в той пробке навеки.

* * *

Захар вернулся через пару минут, с первыми вещами.

Его сумка, как будто она была его единственным вкладом в наше общее дело.

Моя маленькая сумочка и спортивная сумка из багажника.

Пока всё.

Сердце у меня ёкнуло.

Он только начал.

– Может, я всё-таки с вами схожу? – попыталась я в последний раз, выдавливая из себя хозяйственную озабоченность. – Там же пакеты с продуктами тяжёлые… И ветки эти пихтовые, громоздкие…

– Я сам, – бросил он, не глядя на меня.

Оставил сумки в прихожей и снова растворился за дверью, в темноте и снегу.

Я прикрыла глаза.

В голове чётко возник образ: Захар открывает бардачок, свет фонарика выхватывает из темноты невинную коробку с приторным розовым логотипом.

И его ледяные глаза, широко раскрывающиеся от понимания.

Нет, нет, они не раскроются.

Он просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».

«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»

Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.

И вот… Захар снова вернулся.

С характерным шуршанием.

В руках у него были пакеты с продуктами.

Только пакеты.

Сердце упало в желудок.

Чёрт! Он что, делал это нарочно?

Растягивал удовольствие, как палач?

Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!

Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.

– Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.

С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.

Руки дрожали.

Захар молча развернулся и снова ушёл.

Третья ходка. Решающая.

За ветками, документами и за… коробкой позора.

Я стояла у стола, глядя на разложенные продукты и ничего не видела.

Слышала его шаги по снегу, завывание ветра и треск дров в камине.

Боже, как долго!

Вот он идёт обратно.

Захар вернулся, щёлкнул замком, закрыв нас от холодной зимней ночи.

Он вошёл на кухню, и помещение сразу наполнилось свежим, смолистым ароматом.

В его руках был мой скромный новогодний букет, несколько пушистых пихтовых веток.

И он подошёл ко мне.

Пристально посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Он протянул мне документы из бардачка.

И поверх… аккуратную, не вскрытую, коробку с тем самым розовым логотипом.

Он держал её так спокойно, будто передавал мне пачку салфеток.

– Столь нежную технику лучше не держать на морозе, – произнёс он своим обычным, низким, безэмоциональным голосом. – Испортится.

Нежная техника.

Серьёзно?

Слова, произнесённые с такой невозмутимостью, будто он комментировал прогноз погоды.

И это было в тысячу раз хуже любого смеха, укора или кривого взгляда.