Татьяна Медиевская – Его величество случай. Роман в рассказах (страница 2)
Алексей привёз Ольгу с малюткой Лёлей в родительский дом в Тихвинском переулке. В типичном московском просторном двухэтажном деревянном доме проживала родня мужа и прислуга: дворник, кухарка, прачка, нянька, часто останавливались бродячие богомольцы. При доме был двор с садом. В доме властвовала богобоязненная до педантизма свекровь. Она не смогла простить Ольге бедное происхождение и донимала невестку придирками. Ольга обладала кротким характером: на свекровь не сердилась, мужу не жаловалась. Для содержания большого семейства Алексей много времени проводил на работе, но бывал и в клубах. Молодую жену он вывозил на вернисажи, в театры (в Большом театре снимал ложу), на балы в Благородное собрание (Дом Советов).
Семья Соколовых росла: родились Валентин, Борис и Галина. Летом в саду для детей ставили качели, а зимой заливали горку. Нередко в жаркие летние вечера всё семейство собиралось за самоваром не в столовой, а в саду в беседке. Лёля вспоминала, как все в доме, а особенно дети, побаивались папину маму, бабушку Лизу. Она завела для детей неукоснительный ежедневный ритуал: в шесть часов утра внуки обязаны подойти к её комнате, постучать, открыть дверь, встать на колени и доползти до неё. Бабушка Лиза восседала в чёрном одеянии в кресле, обитом чёрным бархатом. Взгляд её цепких глаз пронзительный, губы сжаты от вечного недовольства внуками и невесткой. Лёля, Валентин, Боря, Галя по очереди целовали бабушкину костлявую жёлтую руку в массивных кольцах, получали её благословение и отползали за дверь.
Лёля
До 1914 года Лёля получала домашнее образование. В девять лет она держала экзамены в гимназию: Закон Божий, русский (диктант), арифметика, география, языки французский и немецкий – и поступила в женскую гимназию, но там Лёля успела проучиться только два с половиной года. Грянула революция 1917 года. Началась разруха. Гимназии упразднили, магазины закрылись. Продукты, керосин, дрова исчезли. По улицам загуливали и маршировали бандиты с красными и белыми флагами, слышалась стрельба из винтовок и пулемётов, опасно было выходить за ворота. Прислуга сбежала, свекровь умерла от горя, когда на улице застрелили её дочь с зятем. Мать Лёли, запершись на засов, сидела в комнате с детьми, а отец ходил по рынкам-толкучкам, где выменивал продукты на вещи. В 1917–1921 годах семья постоянно голодала и замерзала в нетопленой комнате. Соколовых уплотнили – к ним в дом вселили несколько семей. Чтобы отбить чувство голода, Ольга Борисовна начала курить папиросы. В 1920 году в Москве открылись первые советские четырёхлетние школы. В первый класс пошли одновременно все четверо детей Соколовых: шестнадцатилетняя Лёля, тринадцатилетний Валентин, десятилетний Боря и семилетняя Галя.
К 1921 году коммунисты поняли, что прокламациями, лозунгами и расстрелами чуждых пролетариату классов – дворян и кулаков – страну из руин не поднять. Ленин объявил НЭП. Для восстановления промышленности стране потребовались специалисты. Отец Лёли устроился на работу.
Только к девятнадцати годам Лёля из худющего, вечно голодного подростка превратилась в прехорошенькую барышню небольшого роста, с плавной походкой и королевской осанкой. Ее выразительные зелёно-карие глаза на ангельском лике излучали добро и кротость. Лёля помогала матери, занималась с детьми.
Когда Лёля перешла в выпускной класс, в школе появился новый учитель рисования Степан Афанасьевич Епов. Все ученики в школе восхищались им, многие девочки вздыхали по учителю, а самые смелые даже строили глазки. Как не влюбиться! Степан Афанасьевич высок, строен, элегантно одет, румянец на гладком, чисто выбритом лице, а глаза как лазоревые цветы. Да ещё и добрый, и веселый, не пьёт, не курит. Как он разительно отличался от строгих старых бывших гимназических учителей: мужчины напоминали засушенных жуков, а классные дамы – жаб или сушёных вобл.
Лёля впервые влюбилась. Когда она окончила школу, Степан Афанасьевич сделал ей предложение. Он пришёл к Соколовым в дом на Тихвинской улице просить руки их дочери. Удивительно, что отцу Лёли, дворянину Алексею Васильевичу, жених понравился, а маме, Ольге Борисовне, – нет. Она, хотя сама была из бедной, но старинной московской семьи, полагала, что брак дочери дворянина с крестьянским сыном из деревни Куренная будет для них мезальянсом. На вопрос Алексея Васильевича: «Где вы собираетесь жить с женой?» – Степан ответил, что внёс деньги за квартиру на пятом этаже в новом строящемся кооперативном доме рядом с ними, в Вадковском переулке, а до новоселья будут жить у него. Такой деловой подход понравился Соколовым.
Было ещё одно обстоятельство, которое смущало будущих тестя и тёщу и особенно Лёлю. Это его неблагозвучная фамилия. Степан был так влюблён, что согласился на изменение своей фамилии Епов на предложенную Лёлей литературную фамилию Дольский. Степан без сожаления расстался с фамилией своего отца, потому что тот через двенадцать лет брака увлёкся фельдшерицей и бросил его мать Юлию Павловну с четырьмя детьми. Отец никогда не помогал им.
В 1925 году Елена Алексеевна Соколова (Лёля) и Степан Афанасьевич Дольский расписались в ЗАГСе. Свадьбу справляли в доме на Тихвинской улице. Алексей Васильевич удивил всех азартным исполнением танцев, модных в начале ХХ века. Он танцевал кадриль, вальс, польку-мазурку, падекар, шакон и даже американский танец кекуок. Этот танец в 1903 году был безумно популярен и считался скандальным и даже неприличным. Конечно, на балу его не танцевали, но в салонах или маскарадах кекуок шёл на ура. Его можно было отвергать, над ним можно было смеяться, но ничего с его популярностью сделать было нельзя, ведь его можно танцевать одной парой, под любую польку или марш.
За Лёлей Соколовы дали приданое: серебряные чайные ложки, двойное кольцо с двумя бриллиантами огранки «маркиз» и старинный немецкий рояль ERNST ROSENKRANZ предположительно 1800–1808 годов.
В расцвет НЭПа, в 1927 году, как по волшебству после голодного военного коммунизма Москва открывала и новые, и старые дореволюционные магазины и рынки. Люди наконец смогли покупать и продукты, и вещи, а не обменивать одно на другое. Лёля и Степан въехали в просторную комнату на пятом этаже.
Сухаревкой по привычке называли новый Сухаревский рынок. Старый рынок закрыли по указу Ленина в начале НЭПа. «Новую Сухаревку» спроектировал К. С. Мельников, только что завершивший работу над саркофагом для ненавидевшего Сухаревку Ленина. Мельников строил новый рынок, тщательно копируя старый. «В самом центре движения рыночной толпы, – комментировал архитектор свой проект, – стоит трактир – элегантное здание открытых террас и лестниц с обжорной кухней жирных щей и осетровых селянок, и вернулась в Москву вновь кипучая страсть знаменитой Сухаревки».
Однако убрать торговлю с площади так и не удалось – «Новая Сухаревка» стала лишь наиболее цивилизованной частью заполонившей площадь барахолки. Заодно закрыли и «Новую Сухаревку», которая находилась во дворах за кинотеатром «Форум» и транспорту никак не мешала. А спустя ещё четыре года была снесена и Сухарева башня.
Нэповская Сухаревка была прямой преемницей Сухаревки дореволюционной, но в то же время и её втянула в свой водоворот коммунистически-классовая идеология и фразеология. Репортёр «Вечерней Москвы» в очерке 1925 года видит на Сухаревском рынке «классовую борьбу». «Развёрстые пасти палаток подавляют изобилием земных благ, – пишет он. – Штуки сукна тесно жмутся на полках, громадные розовые туши с фиолетовым клеймом на бедре меланхолически висят вверх ногами, кубы сливочного масла громоздятся уступчивой пирамидой. В парфюмерном ряду благоухает сам воздух. Сухаревка неоднородна. На ней классовая борьба. “Крупная буржуазия” торгует в палатках, а между овалом (рядами палаток, образующими такую геометрическую фигуру) и забором торгует “мелочь”. У входа на развале помещаются лотошники и торгующие с рук. Крик лотошников и разносчиков: “Магазин без крыши, хозяин без приказчика, цены без запроса!” В палатках всё дорого. Торгующие друг друга не любят».
Но и у покупателей – в зависимости от достатка – также «классовое» впечатление о рынке: бедняк не видит ни розовых туш, ни пирамиды сливочного масла, не обоняет благоухание парфюмерии. Вот цитата из другого номера «Вечёрки» и очерка другого автора: «Собачья колбаса, пирожки на постном масле, пропитанные пылью конфеты, похожие вкусом на еловые шишки, перещупанные ягоды, коричневый напиток под гордым названием “квас” – копейка стакан, булки чёрт знает из чего, горячие сосиски из мясных отбросов, клейкие пряники, семечки, крутые очищенные яйца… Всем этим, с позволения сказать, товаром торгуют с немытых рук сомнительные личности…»
«Классовый подход» проявляли к клиентам и мальчишки – чистильщики сапог. Призывая прохожих воспользоваться их услугами, они кричали: «Чистим-блистим, лакируем. Всем крестьянам и буржуям!»
Ленин говорил, что НЭП – «всерьёз и надолго, но не навсегда». И всеми своими действиями власть старалась дать понять населению, что новая экономическая политика – «необходимое зло». Карикатуристы в журналах язвили над «новыми русскими» двадцатых годов – нэпманами и крестьянами, имевшими наёмных рабочих. Они лишались избирательных прав, не призывались в армию, не допускались во властные структуры, а их дети не имели права поступать в высшие учебные заведения. Все крупные предприятия так и оставались в руках государства.