Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 42)

Это было настолько немыслимое нарушение всех и всяческих норм… что, пожалуй, и прокатило бы. Все равно в такое никто и никогда не поверит.

— Что-то случилось? — глупо спросил я.

Она молчала, пристально, с жадностью рассматривая мое лицо. И чего там, спрашивается, глядеть? Маша, вон, и глазом не моргнула. Чулок — так чулок, лицо — так лицо. Невозмутимостью природа наделила ее так щедро, что впору на рынке торговать, всю Москву бы отоварила и сама не обеднела. А Ксения… кажется, была шокирована. Но чем, Господи прости. Я не Человек Который Смеялся, когда плакать было впору, не кривой, не косой, даже не лысый. Что не так — то.

— Я думала…

— Это хорошо, — кивнул я, — думать. Отличное занятие, Ксения Андреевна. Пользы в нем огромная куча, хотя всякие безответственные литераторы и утверждают обратное. Но практика показывает, что горе происходит вовсе не от ума, а от его прямой противоположности.

Эк, завернул! Алехин бы спросил: «Сам-то понял, что сморозил?»

Вот только моей гостье, кажется, было пополам, что я там несу, она меня и вовсе не слышала. Стояла посреди комнаты одинокого мужчины в легком, ну почти халате, по меркам этого времени практически голая, романтично облитая лунным светом и хлопала длиннющими, жесткими ресницами.

— Мне казалось, вы сильно моложе, — выдало, наконец, дивное видение. — вы двигаетесь так, как юноши двигаются.

Интересно, это комплимент или наоборот?

— Извините, — я развел руками, — что есть, то и есть, на базар не несть.

— Это не я, — перебила меня княжна, — я сама недавно лишь узнала, что Михаил сотворил с вами и чуть не наделала глупостей… — забавно. Свой ночной визит, она, похоже, считала вполне себе умным поступком. Беда с этими образованными барышнями, — Я не отдавала ему вашего письма, Ангел, на лик Господень покрещусь, чтоб мне завтрашнего солнца не увидеть! Он сам ее утащил. Приметил, видно, что я манжет берегу… или выронила я, может и такое статься. Я же как раз к вам шла, меня папА в саду задержали, а потом казаки куда-то рванули, и всем велели в доме сидеть. А после вернулся Михаил и похвалился, что арестовал Того Самого Ангела… Клянусь, я вас не выдавала!

Я хотел было сказать что-то резкое — про то, что ночные визиты к постояльцам добром не кончаются, особенно если постоялец мужского полу, а гостья — княжна, у которой репутация хрупкая, как костяной фарфор. Но слова застряли где-то в горле, потому что Ксения Андреевна вдруг шагнула вперед, и луна переместилась с её плеча на щеку. И я пропал.

Пропал окончательно, бесповоротно, как тонут в болоте — медленно и со сладким ужасом понимая, что сопротивляться бессмысленно.

Вы когда-нибудь видели, как ночной мотылек летит на свечу? Не в пошлых баснях, а вживую? Он ведь тоже знает, что сгорит. Крылья уже чувствуют жар за версту. Но летит. Потому что свет — это всё, что имеет значение в последний миг его крошечной жизни.

Вот и я стоял, и чувствовал, как между нами натягивается нить — тонкая, прочная, как паутина, которой осенью перетянуты углы. Один неверный шаг — и она лопнет. Или затянется в узел, который не распутать уже никогда.