Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 41)

Лакей отступил на полшага, пропуская меня к двери.

Я не шевельнулся.

Его Сиятельство, было, углубился в бумаги… но тут до него дошло, что я по прежнему мозолю ему глаза, вместо того чтобы подскочить и на полусогнутых бежать, исполнять такой приятный приказ: пить и гулять, а для начала — обедать.

Обед — это было и правда, славно. Кроме кваса мне тут ничего не поднесли, а время было за полдень, и как бы не к вечеру…

— Я сказал… — начал он.

Я почтительно кивнул. Показывать польский гонор сейчас было не время, и так показал все что можно и нельзя:

— Ваше Сиятельство, я вас услышал и готов служить со всем тщанием. Только один небольшой момент бы уладить.

— Момент? Какой еще момент… Или — господи, вы что, намекаете на деньги? — изумление Трубецкого было таким сильным и искренним, что я проглотил все пошлые анекдоты, которые полезли на язык.

…Нет, грабитель Ангел будет работать за идею!

— Деньги — вещь хорошая, — сказал я, — но в данном случае речь не о них.

— Тогда о чем? Ведь не о… Ксении же, прости Всевышний? Даже вы, с вашей безграничной наглостью, не стали бы требовать, чтобы я оплатил своим единственным дитем ваш провидческий дар. Тем более… без гарантий.

Последние слова вырвались у него помимо воли, князь прикусил язык, но было поздно. Слово не воробей.

— Вот как раз о гарантиях… Я помогу Ксении Андреевне так переписать манифест, что он ничего не потеряет в своей сущности, но будет гораздо благосклоннее принят государем (это называется, маркетинг, борода, но тебе я об этом не скажу, считай это чудом Господним. Очередным). Но я хочу получить складень назад. Не насовсем, — перебил я сам себя, увидев волну гнева в его серых глазах, — только до дня Х.

Левая рука князя выбила замысловатую дробь по столешнице, а взгляд приобрел некоторую ошалелость.

— Вот как… А знаете, господин Залесский. Я ведь только сейчас поверил Григорию. ИнАче думал: и ловкий же мошенник этот Ангел… но вы и в самом деле зрите грядущее. — Он качнул головой и серьезно посмотрел на меня, — что помешает мне содрать с вас шкуру после приезда Государя?

— Не понадобится, — так же серьезно ответил я. Поднялся, поклонился князю и вышел.

И только на лестнице понял, что у меня дрожат руки.

Граве сидел у окна, пододвинув лампу поближе к плечу — старый, в кожаном переплёте том. Степаныч топтался в дверях минуты три, прежде чем тот поднял голову.

— Вы ко мне, Никита Степанович?

— Простите, господин профессор, — Степаныч переступил с ноги на ногу, — не спится мне что-то. Думаю, дай пойду к умному человеку, может, посоветует.

Граве отложил книгу корешком вверх, не закладывая страницы, и жестом пригласил сесть на лавку напротив.

— Садитесь. О чём совет?

Степаныч сел, помял в руках картуз, положил на колени.

— Дело такое, господин профессор… не знаю даже, как и сказать. Вроде и страшно, а вроде и глупость несусветная.

— С чего страшное начинается — с того и говорите, — голос у Граве был ровный, спокойный, как у врача, который выслушивает жалобы.

— Ну… — Степаныч понизил голос, хотя в доме все спали, — откопали мы тут под землёй одну вещь. Точнее, не мы, а Ванда моя, когда за водой ходила в подземный ход. Я уж ей наказал: не шляйся, куда не след. А она баба любопытная, ох, любопытная… Ну да ладно.

— Что за вещь? — Граве чуть подался вперёд. Никакого напряжения, только участливое внимание.

— Махина, господин профессор. Страшенная. Железо там, трубы, цилиндры какие-то. И такой дух от неё — аж голова кружится. Я мужик тёмный, в механике не смыслю, но Ванда говорит: у ней внутри что-то булькает, когда тихо. Как живое.

— Любопытно, — Граве взял со стола карандаш, начал машинально крутить в пальцах. — И где же эта махина находится?

— Да тут недалече, под монастырём. Ход подземный от нашего погреба ведёт, я его ещё когда прокладывал — думал, в случае чего вылазка будет. А потом оказалось, что ход дальше идёт, кельи там людей христовых, потом калидоры путаные, а в самом дальнем — эта… штуковина.

— Вы её трогали?

— Упаси Бог! Ванда говорит: не подходи, дух дурной. Да и я сам… — Степаныч понизил голос до шёпота, — я думаю, господин профессор, это оно и есть.

— Что — оно?

— Анчихист. Машина сатанинская, чтобы конец света устроить. Вы человек образованный, вы должны знать, в Писании сказано: и будут знамения и чудеса, и железные звери восстанут из-под земли… Или нет? Я, может, напутал. Я в грамоте умею посчитать да записать, а из умных то книг только Псалтырь читывал. Иное не дается. Буквы вроде понятные, и в слова складываются… а смысл ускользает.

Граве задумчиво кивнул, не поправляя.

— Скажите, Никита Степанович, — спросил он очень мягко, — а кто ещё знает об этом месте?

— Да никого! Мы с Вандой, и всё. Даже дети не в курсе, заругались мы с ней крепко: молчи, баба, язык проглоти. Потому что ежели эта машина — от дьявола, то с ней и связываться-то грех, и не связываться — страшно, вдруг взорвётся. А ежели от Господа — испытание нам послано, тоже не нами разбирать.

— Мудрые слова, — Граве положил карандаш. — Вы верующий человек, Никита Степанович?

— Как же, господин профессор, мы люди крещёные, в церковь ходим, свечки ставим.

— И правильно делаете. Только вот в Писании сказано другое: не бойся, но испытывай духов, от Бога ли они. — Граве помолчал, давая словам осесть. — Я бы на вашем месте сводил к той машине человека сведущего. Чтобы он посмотрел, осмотрел, определил — анчихист это или, может быть, военное изобретение, каких сейчас много делают для защиты Отечества.

Степаныч вскинул голову, глаза его заблестели.

— А вы, господин профессор? Вы бы могли?

— Я бы мог, — сказал Граве просто. — Только с вашего позволения и чтобы никто не знал. Дело такое — тишина нужна. И вы мне, Никита Степанович, должны будете слово дать.

— Какое слово?

— Что проводите меня туда. Завтра же, ночью, когда все уснут. Одного. И никому — ни Ванде, ни детям — ни полслова. Потому что если это в самом деле орудие дьявола — шум поднимать нельзя, дьявол услышит и устроит пакость. А если военное изобретение — то и подавно тайна государственная, и за разглашение вас, Никита Степанович, по этапу отправят.

Степаныч побледнел.

— Господь с вами, — прошептал он. — Я ж молчу, как рыба, пойманная и выпотрошенная.

— Вот и отлично. — Граве улыбнулся той самой улыбкой, от которой через плечо смотрит смерть. — Значит, договорились. Завтра, как стемнеет, вы меня разбудите. И вместе сходим, посмотрим на вашего «анчихиста».

Степаныч перекрестился мелко, торопливо.

— Спаси вас Христос, господин профессор. Уму-разуму научили.

— Ступайте, Никита Степанович. Ступайте и спите спокойно. Завтра у нас будет долгий день.

Степаныч вышел, притворив за собой дверь. Граве посидел с минуту неподвижно, потом взял книгу, раскрыл там, где остановился. Но читать не стал. Смотрел в стену. Не читалось.

Солнце завалилось за гребенку высоченных столетних елей примерно час назад. Я думал, что усну мгновенно, раньше, чем лягу — но вот от чего-то не заспалось.

Может причина была в чертовых накрахмаленных простынях? Катерина простыни не крахмалила, просто отбеливала как гусары Дениса Давыдова отбеливали свои лосины: солнцем и снегом. А когда не было ни того, ни другого, просто стирала и стелила как есть. Что всех вполне устраивало: смысл делать культ из постельного белья, спишь то все равно с закрытыми глазами, да еще и в темноте?

Но вот оказалось что смысл был. Я уже раз пять повернулся с левого бока на правый и назад, попытался расслабить поочередно все мышцы и правильно подышать — как все эти разведчики, герои и крутые маги такое проделывали, кто скажет? Как можно расслабить мышцу конкретно большого пальца левой ноги и не тронуть все остальные? Я пробовал раз несколько и ответственно заявляю — ни хрена не выходит.

Опустился даже до счета баранов, прыгающих через низенькую изгородь. Бараны прыгали, счет перевалил за тысячу, отара набиралась не хуже чем у какого-нибудь кавказского князя, а сон не шел.

Я встал и с третьего раза запалил свечу: пламя дрожала и тень моя в так дрожала на стене. Где-то далеко, даже не на соседней улице а в конце квартала забрехали крупные собаки. Сойка объяснила мне, что так они брешут на совершенно конкретную дичь: когда цыгане лезут за дровами или железной утварью.

…Скрипнула дверь. Тихонько, почти неслышно. Если бы я не был насторожен, так и не обратил бы внимания.

Я обернулся без паники. Складень был у меня, если что — сошел бы и в качестве кастета.

Но бить никого не пришлось, за дверь проскользнула и неслышно замерла женщина. Точнее, девушка, в домашнем платье и платке, закрывающем половину лица.

— Мария Гавриловна? — попытался угадать я, — Что вы тут делаете в такой странный час? Не за романтикой же пожаловали.

— Я… Увидела как свеча загорелась, свет затеплился. И поняла что вы не спите, — тихонько проговорила гостья и я вздрогнул не только всеми мышцами, которые так и не сумел найти и расслабить. Душой вздрогнул.

Пепельный волос непослушным завитком выскользнул из под платка, развернулся в тугую прядь, серебристую в свете луны, а следом за ним упал на плечи и сам платок.

Серые глаза смотрели на меня испуганно и дерзко, с вызовом.

— Ксения Андреевна? — сказать, что я опешил, не сказать ничего.