Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 38)

— Правильно подумали, дяденька. Только раньше он лысый был, его тетка из-за вшей побрила. А сейчас назад оброс.

…Ну, одной загадкой меньше. Теперь бы еще понять, как к этому юноше попала страница из абсолютно секретного дневника «Триконы».

­— А зовут-то тебя как, герой?

— Павлушка, — отозвался тот и непринужденно спросил, — А вас?

— А меня Антон… то есть Ян.

Вот так рушатся мосты, так крошится печенье. Больше месяца держался безупречно, а в разговоре с мелкотой расслабился и прокололся как лошара. Будем надеяться, что Павлушка ничего не запомнит… вот только вряд ли. На кретина он был не похож.

А обстановка вокруг, меж тем, переставала мне нравится. Потому что заворачивали мы прямиком в тем места, куда соваться мне б не стоило.

— Слушай, Павлушка, а нам далеко идти то? — спросил я, надеясь, что ошибся и мы сейчас свернем, не доходя до т-образного перекрестка.

— Да уже почти пришли, — ответил он просто. — Вон в тот дом.

Я поднял глаза. Особняк на тихой богатой окраине, двухэтажный, с мезонином, кованой оградой и чугунными львами у ворот был тем самым, мимо которого я еще утром решил не ходить. Во избежание, так сказать… Да, а поручение-то пацан, похоже, не выполнит. Ему ведь, небось, велено письмо в руки хозяину отдать, или доверенному лакею… тому же Сашке. И ответа дождаться, это обязательно.

Вот только хозяин то пропал. И знал я это из самого достоверного источника — от тех, кому Смородин был еще нужнее, чем мне.

Вот как бывает, вот как выходит. Кто-то теряет, кто-то находит… И как после этого не верить в божий промысел? Выходит, я не случайного пацана отбил у отморозков, а оказал услугу их благородию Павлу Григорьевичу Адонаньеву, племяннику его светлости, князя Трубецкого. Причудливо тасуется колода, однако.

Татьяна Дмитриевна придирчиво поправила салфетку. Ксения смотрела в окно, хотя давно уже ничего не видела там, с головой нырнув в свои мысли.

— Не будет Михаила к обеду, — сказала княгиня, откладывая записку. — Какие-то неотложные дела у него. Передаёт тысячу извинений.

Ксения промолчала. Только тронула пальцем край фарфоровой тарелки. Маша, стоявшая у буфета, тотчас отвела взгляд — чтобы не выдать, что всё слышала.

Грохнула дверьв холле, простучали подбитые гвоздями сапоги по лестнице и что-то маленькое, шумное, с размаху влетело в столовую, едва не сбив с ног вышколенного лакея.

— Тётя! Ксения! — Павлушка остановился посреди ковра, переводя дух. На лице у него запеклась кровь — ссадина на скуле, манжета рубашки разорвана и тоже в бурых пятнах. — Вы не поверите!

— Господи! — Татьяна Дмитриевна аж привстала, чуть не потеряв свою всегдашнюю невозмутимость, — Маша, воды! Павел, что с тобой⁈

Маша уже суетилась с полотенцем, поглядывая не столько на его разбитое лицо «молодого барина», сколько на чёрные следы на паркете.

— Грязища-то… батюшки…

Ксения резко обернулась, и в глазах её вместо прежней тоски мелькнуло живое беспокойство:

— Павлуша? Откуда кровь?

— Это пустяки, — мальчик нетерпеливо мотнул головой. — Я шёл с письмом, — он вытащил из-за пазухи измятую бумагу — да не то! Сначала на меня напали.

— Кто? — холодно спросила княгиня.

— Антип Лысый и его шайка! — выпалил Павлушка с таким возбуждённым торжеством, словно речь шла о выигранном сражении. — За углом, у сапожной мастерской. Их пятеро — может, больше, я не считал. Они письмо отобрали, сволочи — простите, тётя, — но я им так сдал, что они сами не рады были! — он потрогал разбитую бровь и поморщился, но тут же заговорил снова, перебивая сам себя. — А письмо, письмо-то — вот оно! Только они из него змея сделали. И он у них не полетел. Потому что плохо сделали, аэро… эту… не учли. Дураки они, а не шайка.

— Змея? — не поняла Ксения.

— Из письма! — пояснил Павлушка, размахивая конвертом. — Я его потом отнял обратно. Они уже хотели его порвать, но я сказал, что если они не отдадут, я их всех… Ну, в общем, отдали. А вы мне хорошей бумаги дадите?

Маша тихо выдохнула:

— Ох, барин…

Павлушка обернулся к ней, чуть сбавив тон:

— А ты не ахай. Я потом умыться попрошу.

И снова повернулся к Ксении, уже торопливо, с налётом досады:

— Но самое главное не то! Я же с письмом к Григорию Ивановичу шёл. Ну, как вы велели. Прихожу — его дом, дверь заперта. Лакей выглянул, говорит: хозяин в отъезде, и никого не велено принимать. Я стучался — хоть бы что. Даже на порог не пустили.

— Так ты не отдал письмо? — спросила княжна.

— Так некому, Ксюша! — воскликнул Павлушка с искренним отчаянием в голосе. — Лакей сказал — уехал. И когда вернётся — неизвестно.

Он посмотрел на измятый лист, потом на Ксению, потом на княгиню.

— Это очень важно? Потому что змей, конечно, глупость. Но письмо целое. Только помятое.

Ксения вдруг усмехнулась — первый раз за день. Татьяна Дмитриевна перевела дух и велела Маше:

— Бегом барина умывать и переодеть во что-нибудь чистое. А потом — за стол. Обед стынет.

— И дайте мне пирожок, — попросил Павлушка, уже позволяя Маше взять себя за плечо. — Я с утра не ел. С этими разбойниками…

Ксения с идеально прямой спиной неторопливо разворачивала салфетку. На мгновение девушка поймала Машин взгляд — поняла ли? Исполнит ли?

Доверенная горничная улыбнулась уголком губ — чего тут не понять — то, все понятно как а азбуке. И исполнит в точности, пусть барышня себе обедает и ни о чем не беспокоится. Разве о женихе этом, который опять не изволил быть. Такое впечатление, что свадьба эта ему и не нужна вовсе, и невеста не нужна.

По дороге в ванную комнату, прежде чем завести разговор, опытная Маша крепко взяла барина за руку.

— Ты, Павел Григорьевич, молодец и поручение первое исполнил хорошо, — мягко начала она и пацан поежился. Когда Маша так ласкова, жди беды. Уж лучше бы кричала.

­— Письмо то я не отдал…

— То не твоя вина. Обстоятельства так сложились, бывает. А вот что врешь, это нехорошо.

— Не врал я, — вскинулся мальчик, — все правда было, и про Антипа, и про змея…

— Про это не врал, — с усмешкой, холодной и понимающей согласилась Маша, — а вот то что ты один от пятерых хулиганов отбился, да еще письмо у них назад отобрал, это, барин, вранье, как хочешь. Давай-ка сейчас мне рассказывай, как дело было, пока никто другой не слышит. А я уж решу, что из твоих приключений говорить Татьяне Дмитриевне, а о чем ей знать не стоит.

— Выходит, ты это… тоже соврешь, Мария Гавриловна?

— Не совру. Умолчу. Это разные вещи.

— А в чем разница? Правды-то тетя и так и этак не узнает.

— А разница в том, что ежели спросит она меня прямо, то я, конечно, все ей как на духу выложу…

— Только если я с чистой мордой и в новой рубахе приду, она и не спросит ничего, ей незачем будет, — догадался Павлуша. Подумал еще немного, — выходит, Марь Гавриловна, если я соврал, то я виноват, нехорошо поступил. А если умолчал о чем, то виноват тот, кто сам не спросил?

— Так и выходит, барин. А теперь давай-ка, выкладывай, мне все без утайки. И если твой рассказ мне понравится, будет тебе и бумага хорошая, два листа, и нитки крепкие. Сама вынесу, вот тебе крест святой.

Я сидел прямо на траве у ворот, привалившись спиной к забору. Разомлел на солнце. Голод был пока терпим, натертая мозоль ныла и дергала, но я просто вынес ее за скобки. И не такое бывало, и похуже влипал. Абстрагироваться от неприятных ощущений было легко, когда мозг занят другим.

…Манифест «Триконы», тот самый, который они подали Государю во время визита, вот что это было такое! Вероятно, на змея пошел один из черновиков, которые Павлушка разносил соратникам по борьбе и вере для ознакомления.

Почему пацан — понятно, мало их бегает по мелким поручениям, одним больше, одним меньше, никто внимания не обратит. Одели его не как барина, а как сынишку кучера или мастера из небогатых и словно шапку-невидимку накинули. Умно. Вот только Лысого не предусмотрели, но тут и понятно, откуда барышне из хорошей семьи знать про уличные банды оборванцев? Она, небось, и пешком-то по улице не ходила никогда, только в экипаже, с горничной и дюжим лакеем.

…Любопытный был документ. Не просто прогрессивный, а, прямо, революционный для своего времени и, если бы удалось продавить его в полном объеме, то, скорее всего, никакой революции бы и не случилось.

Чего стоили строчки о повсеместном начальном образовании, не просто бесплатном, а обязательном, как воинская повинность. Финансировать школы полагалось за счет винной монополии. «Трикона» предлагала законодательно ввести 10,5-часовой рабочий день с запретом ночных смен для женщин и подростков, и пенсии по старости и увечьям, как на германских заводах Круппа. Отменить выкупные платежи крестьянам. Преобразовать реальные училища в технические школы, которые открывали путь к высшему образованию для всех, ломая сословные рамки.

А, главное, вернуть университетам Устав 1863 года — не из либерализма, а из трезвого расчёта: учёный, который свободно мыслит, принесёт казне в тысячу раз больше изобретений, нежели забитый формами чиновник.

Я так задумался, что не сразу увидел, что боковая калитка приоткрыта, и в ней, опираясь о столбик рукой стоит очень знакомая девушка в длинном сером платье с белоснежными накрахмаленными манжетами и тугим черным валиком блестящих волос.

— Подите сюда, господин хороший, — велела она, — ее светлость говорить с вами хочет.