Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 37)

Пошел быстрее. За спиной оставался дом, в котором спал еноховец, перебирали динамит бомбисты и ждала рассвета Ванда — женщина, которая боялась всех и кормила каждого. А впереди был только серый, размазанный горизонт и ни одной идеи, куда бежать.

Домой, в квартиры, точно нельзя, там будут искать в первую очередь. К Сойке и ребятам не вариант по понятным причинам. Смородин куда-то запрятался и, как выяснилось, правильно сделал. Документы я умудрился спалить за три недели до «дела», молодец, что тут сказать. Первое место, чемпион мира.

Как же в книгах то про попаданцев, только попал — и всех построил? И королевство построил или там коммунизм, что в голову взбрело, то и воплотил. Что ж я то такой непрокий, больше месяца тут, а все шарахаюсь из нужды в печаль и обратно, и ничего толком не сделал. Даже с Ксенией не познакомился.

Пальцы наконец-то согрелись и зачесались. К хорошему ли — не знаю. Ну да ладно. Дальше война план покажет.

Глава 22

Нелетучий змей

Утро прошло бестолково. Я кружил по просыпающемуся городу, сознательно избегая мест, где мог встретить знакомых, а было их немного: квартал из которого я ушел, набережная, район доходных домов и тихая богатая окраина, где располагался особняк Григория.

В каталажке меня обчистили как печеную картофелину, дочиста. И теперь я шел без копейки, без куска хлеба, и даже без внятного плана, куда податься. Дежа вю…

Штиблеты натерли ноги до мозолей, носки превратились в мокрые тряпки, и каждое движение отдавалось липкой болью в левой пятке. В животе было пусто и тошно — последний раз ел ещё вечером, пустые щи из серой капусты и какой-то крупы. В голове шумело, работать по назначению она отказывалась, но кто ж ее спрашивать-то будет? Надо было решать: где затаиться, у кого попросить помощи, кого не спросить, чтобы не выдали. С вопросами дело обстояло отлично… с ответами куда хуже.

Город казался вымершим — жара стояла такая, что даже мухи висли в воздухе, как маленькие коптящие точки, а из открытых окон доносился только гулкий стук ножей на кухнях да изредка чей-то кашель. Вдоль заборов в пыли лежали лопухи с широкими, будто прокопчёнными листьями, и репейник, цеплявшийся за штанины. Я старался держаться теневой стороны, но тени в этот час почти не было.

Впереди, за поворотом, послышалась возня — не драка, именно возня: топот босых ног по утоптанной глине, сдавленные матерки, глухие удары, будто пинали что-то мягкое.

Повинуясь скорее любопытству, чем беспокойству о ближнем, я свернул за угол, туда, где за низким дощатым забором виднелись штабеля свежеструганных досок и кучи щепы от лесопилки.

И наткнулся на банальную насквозь картину: уличная пацанская банда поймала жертву.

Троим было лет по десять-одиннадцать, одному — помладше, лет восемь. Пятый, явный вожак, стоял чуть поодаль и держал в руке бечёвку от бумажного змея. Оборваны они были до крайности: портки держались скорее на божьем слове, чем на тощих задницах. Цвет рубашенций не поддавался определению, зато происхождение было совершенно понятно — даже не краденые, а выкинутые. Все пятеро — босые, с чёрными пятками, на которых уже не отличить грязь от загара. У одного из старших во рту зияла дыра — переднего зуба не хватало, и это придавало его лицу одновременно и жалкое, и злобное выражение. Ругались они по-взрослому: «сволочь», «пёс», «сопляк», «гони полтину» — хотя никакой полтины у их жертвы, конечно, не было и быть не могло.

Полтина, так то, серьезные деньги, всю эту гопоту накормить в хорошем трактире, одеть, обуть да еще с собой завернуть хватит… откуда столько у мальца?

На вид он был им ровесником, но выглядел иначе: сапожки с голенищами, пусть и не новые, но сшитые из добротной кожи, чистая ситцевая рубаха, поверх тёмно-зелёный жилет, а на голове суконная шапка с небольшим козырьком. Сын купца или, может, мастерового из зажиточных — это было видно за версту.

Лицо пацана побелело от ярости, из носа текла кровь, некрасиво размазываясь по щеке, подбородку, капая на жилет, — но он не плакал и, что удивительнее, не звал на помощь. Характер, видно, был такой, что просить пощады или звать чужих дядек он считал ниже своего достоинства.

Четверо пацанов пинали его не сильно, скорее с какой-то скучной, привычной жестокостью: один толкал в плечо, другой подставлял подножку, третий бил ладонью по затылку, и всё это под щербатый хохот того, у кого не хватало зуба. Мальчик отбивался как умел, а умел он плохо — драться его явно не учили. Бестолково махал руками, бил куда попало, пинался носком сапога, удары выходили слабые, неточные… но после каждого он получал резкий, злой тычок под ребра и только сильнее сжимал губы, чтобы не закричать от боли и бессилия.

Однако, сломлен он не был ни капли — это виделось по глазам, горевшим такой злобой, какой не встречал даже у взрослых мужиков в «замке».

Вожак попытался отправить змея в полет. Змей был сделан из плотной бумаги, возможно, обёрточной или даже картона, склеен кое-как, толком не сбалансирован. Вместо хвоста присобачили какую-то тряпку… Авиаторы хреновы! Не умеешь — не берись. Руки бы оборвать, один черт растут из задницы. Оскорбили и опошлили любимую забаву моего папы, и мою заодно.

Летел змей отвратительно — заваливался на левый бок, кружил, терял ветер и камнем падал вниз. Видно было, что центр тяжести смещён, да и бумага слишком тяжёлая. При очередном рывке змей сорвался с нитки, сделал мёртвую петлю и полетел прямо на меня.

Рука сама собой протянулась и поймала его за нижнюю рейку. Я уже хотел бросить эту кособокую игрушку в канаву, где ей было самое место, но взгляд упал на исписанный лист. И тут мир в очередной раз перевернулся с ног на уши.

Улица с малолетними бандитами словно отодвинулась в космическую даль, погасли звуки, запахи, раздражающая жара — и даже распрозверский голод. Я во все глаза смотрел на почерк: крупный, округлый, очень аккуратный — каждая буква как вылитая, с теми же завитушками, с тем же нажимом. Этот почерк я узнал бы среди тысячи, даже в полутьме, даже если бы написано было пером без чернил вовсе, я прочел бы его пальцами, как Брайль.

…«Крепость Самодержавия ныне зиждется не на штыках и цензуре, а на экономическом могуществе и просвещённой лояльности подданных. Прусский король и германский император победили Францию не только железом и кровью, но школьным учителем и заводской трубой. Мы же, Бог дай нам земли и талантов, продолжаем играть роль сырьевого придатка Европы…»

Я знал эти строки наизусть. Мог цитировать с любого места и в любую сторону, хоть задом наперед, не проблема вообще. Ночью разбуди — рассказал бы без запинки.

Всё похолодело внутри.

Я поднял голову и боюсь, в глазах моих в этот момент было маловато доброты и любви к ближнему. Щербатый, звериным инстинктом почуяв проблему, попятился.

Остальные пока ничего не поняли, но чужая бестолковость в тот момент была последним, что я хотел и мог принимать в расчет.

— Пошли вон.

Не знаю, что они услышали в моем голосе, может быть человека, у которого только что в муках сдохло чувство юмора… Их как-то синхронно передёрнуло. Но волчата еще пытались хорохориться.

Шагнув к обочине я одним коротким, злым движением выломал хворостину, со свистом рассек воздух и шагнул вперед.

— Рысью, шкелота. Считаю до трех, уже два.

Мелкий первым сорвался с места, даже не оглянувшись. Остальные порснули за ним, только пятки засверкали. Пятый, с ниткой в руке, тоже бросил бечёвку и кинулся к забору, запутавшись в собственных портках. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.

Поле боя осталось за нами.

Именно за нами, не за мной: мальчик никуда не двинулся. Вытирал лицо рукавом, размазывая кровь ещё больше, и смотрел на меня — в глазах было и облегчение, и опаска, и ещё что-то, чего не сразу понял. Он не собирался убегать.

Он смотрел на то, что я продолжал держать в руке. Нет, не на хворостину, ту я бросил на землю и штиблетом придавил.

— Отдайте, — голос был хриплый, но твёрдый. — Это не ваш змей, дяденька.

— Это вообще не змей, — заметил я, — это позорище. Если бы я такое наваял, мне бы батя грабки на бантик завязал, и сказал, что так и было. Никакого понятия об аэродинамике…

Мальчишка встрепенулся и мгновенно забыл про разбитый нос.

— А вы это… понимаете? Про аэро… что?

— Аэродинамика, — повторил я, присаживаясь на корточки, — это чтобы змей летал. Первым делом надо вот эту дрянь оторвать к черту, — тряпка полетела на землю, — ну и рейки, конечно… они бы еще целое еловое полено взяли! А вот бумага хорошая, только лист слишком большой, надо оторвать вот…

— Нет! — рука мальчишки метнулась вперед, — не нужно рвать. Это важное. Я отнести должен в одно место. Я туда и нес, а тут эти… Вы мне дайте его, дяденька и я побегу уже.

Я посмотрел на него очень внимательно, чуть помолчал, ожидая, пока леска натянется до упора и грамотно подсек:

— Другую бумагу достанешь? Не такую важную. И рейки потоньше.

— И пакли на хвост, нормальной, — закивал пацан, — да легко.

— Ну тогда пошли. Провожу куда ты там бежал со своим важным, а то вдруг эти архаровцы следят.

— Они могут, ­— мальчишка пожал плечами, — это Антипа Лысого шайка.

— Лысого? — натурально удивился я, не без труда подстраивая свой шаг к шагу мальчишки, — он же вроде вполне себе белобрысый… если это тот, на кого я подумал.