Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 1 (страница 20)

Перед глазами танцевали темные круги, мир медленно но верно замедлял вращение. Вслед за ощущением холода пришла память: катакомбы, узкие проходы, сырость, запах плесени… И этот проклятый скользкий камень, на который я наступил.

Вспомнил, как падал в воду. Боль, темнота… А где же я сейчас?

Этот свет значит, что рядом кто-то есть, верно же? Просто так, из ниоткуда, свет с теплом в пещере не возьмутся.

Попытался что-то сказать, позвать, но из горла вырвался лишь хрип. Сверху, в темноте, послышалось шуршание и вроде бы негромкие шаги. Затылок обдало жаром, источник света и тепла приблизился. Я рефлекторно зажмурился, но потом заставил себя снова открыть глаза.

— Да не бойся ты, мил человек, не бойся. Живой ты, слава Богу. А то уж думали, что… — голос был совершенно незнакомый.

С трудом, я повернул голову. Из темноты выплыла лампа — я видел такие музее и на раскопках, но те были в очень плохой степени сохранности, настолько, что зажечь ради эксперимента не получалось.

Прикольная штука, напоминала глиняный полузакрытый чайничек с отверстием для верхнего конца фитиля. Внутри, должно быть, масло или жир. Больная голова сработала как надо и выдала мне название: жирник. Или — каганец.

От жирника взгляд переместился к державшей его руке: крепкая мужская кисть с выступающими венами. Неровные, квадратные ногти с черными полосками, «трауром». Или, как говорила мама — огородом, картошку сажать можно.

Мужчина…точнее, мужик. А еще точнее — ролевик. Судя по детальной проработке костюма, скорее — реконструктор. В очень крутой реплике поддевки, отрезной и сосборенный в талии, застегнутой на одну сторону на крючках. Поверх был привычно наброшен чапан или чуйка из синего сукна. Внизу штаны, наверное — не увидел. Зато бороду рассмотрел: густая, черная, слегка вьющаяся. Она торчала лопатой чуть не с полторы ладони длиной.

Уважаю! Ради игры такое отрастить. Я если несколько дней не бреюсь, становлюсь раздражительным, могу даже матом обругать.

Не сразу я заметил красные, заплывшие глаза.

— Стало быть, ты с небес к нам спустился? — спросил он, уставившись на меня, как на чудо. — Одежа-то твоя, не видано такой! А сапоги… ой, странные сапоги-то. Поди, немецкие али хранцузские? Глянь-ка, бабка, как у него рубаха-от блястит! А портки, портки как бы не из змеиной кожи! Может, он и не с неба, а из-за моря? Как те, что надысь на корабле приехали?

Робко приблизилась женщина… бабкой ее можно было назвать только для игры или в шутку, лет сорока, а то и меньше. Бледная, с тонким, но каким-то замученным лицом. Бухгалтер, что ли, после квартального отчета они как-то так и выглядят.

Ну, значит, правильно решила на ролевку съездить, перезагрузиться. И тоже подготовилась: платок, повязанный так плотно, что из под него не выбивается ни волоска, «сак» — жакетка с небольшими буфами на плечах из тисненого черного плюша, длинная суконная юбка.

Женщина коснулась моей руки, осторожно, как будто опасаясь прикосновения к чему-то чужому. Ее пальцы были худыми и холодными, и я почувствовал, как пробежал по телу мороз.

Что они несут? Заигрались или думают, что я тоже в игре? Какое небо, какой корабль?

— Ты ж, мил человек, не пугайся, — тихонько заговорила женщина, ее голос звучал как ручеек: мягко, успокаивающе, — Мы ж тебе помочь хотим. Отойди от воды, озяб ты, видишь?

Они помогли мне сесть, укутали одеялом и дали глотнуть какой-то крепкой жидкости. Мне показалось, что это водка, но такой горькой и крепкой я никогда не пробовал. От одного глотка «загорелось» горло, и я закашлялся.

— Не спеши, мил человек, — посоветовал мужчина, — Вот, и посиди, отдохни.

Я смотрел на них, пытаясь понять, где я и что происходит.

— Ты речь то понимаешь, или того, немец?

— Понимаю, — пробормотал я, еле ворочая языком, который стал вдруг непослушным и как будто увеличился в размерах, — не немец. И даже не француз.

— Говоришь чудно… Из господ будешь? Может тебя, того, благородием называть надо? Тогда прости великодушно, не знали мы.

Я на полном серьезе задумался, надо ли звать меня «благородием»? До революции так обращались к офицерам в чине от прапорщика до штабс-капитана. По всему выходило, если бы был действующим офицером — вполне можно.

— Зови Антоном…

— Ээээ, а по батюшке-то как будет?

— Васильевич.

— От и хорошо, — закивал мужик, — Антон, стало быть, Васильевич. А я Никита Степаныч, вот супружница моя перед Богом, Ванда. Она тебе поможет. Скидай свою мокрую наскрозь чудную одежу, вытрись как следоват… Хорошо разотрись, чтобы ломоты в костях не случилось. У меня тут порты лишние есть, на случай, если спачкаюсь… Тебе, правда, велики будут, но Ванда веревку даст, подвяжешь. А твое тут не просохнет, хоть как суши!

— Просохнет, — уверенно отозвался я, — отжать хорошо и через четверть часа сухим будет, хоть младенцев пеленай.

Ванда посмотрела на меня как на дурачка, видно, не поверила. Но послушно помогла раздеться, скромно прикрывая глаза редкими ресницами и с коротким поклоном подала мужнины «портки»: штаны и сатиновую рубаху, в которые я мог завернуться два раза.

Я облачился и стал окончательно похож на придурка.

Глава 12

Печальный демон, дух изгнанья

После месяца, проведенного в имении, просыпаться в тишине было странно: не слышно крика петуха, скрипа ворот, голосов со двора, сквозь тонкие летние рамы они доносились до ее тонкого слуха необычайно отчетливо и за этот месяц она узнала массу того, что было ей совершенно не интересно: что истопник частенько выпивает, но свои обязанности блюдет, и поэтому управляющий имением, пожилой Семен Афанасьевич, смотрит на его «художества» сквозь пальцы. Дочка кухарки родила мальчика, муж второй кухарки с кем-то подрался, и, как будто, из-за Маньки… нет, Манька — не корова и не коза, так отчего-то звали личную горничную госпожи, Марию, которую она брала с собой. А как же — кто будет делать ей прически по последней французской моде? Не косу же ей плести? Так и совсем опроститься можно.

В деревне случилось много всякого, один раз жизнь Ксении подверглась серьезной опасности. Но, благодаря заступничеству святой блаженной Ксении Петербургской (образок, оправленный в белое золото, княжна носила не снимая), все закончилось хорошо, герои происшествия пообещали молчать о нем вплоть до дня последней исповеди… можно сказать, гроза счастливо миновала.

И сейчас Ксения блаженно жмурилась, наслаждаясь тишиной и покоем городского особняка и вспоминая хороший, хотя и несколько фривольный сон. Сон — это же не считается, это так… навеяно.

И, право, просватанной невесте было совершенно незачем стыдиться того, что в том сне она танцевала вовсе не с женихом.

Не глядя на часы, по солнцу, чьи лучи тихонько заглядывали в комнату, преодолев нешуточное заграждение из толстых штор, княжна уже поняла, что пора вставать. Завтрак подавали в половине одиннадцатого, а, значит, времени оставалось не так ужи много.

Она сладко потянулась, зашуршала шелковая сорочка — и тут же у кровати тихой тенью возникла Мария с теплой водой для умывания.

В ванной комнате, наполненной ароматом роз и лаванды, Ксения совершала неторопливый ритуал: умывалась, расчесывала свои длинные, пепельного цвета волосы, наносила тонкий слой пудры на кожу. Одевание — это был второй отдельный ритуал, он сопровождался шёпотом шелка и хрустом кружева. Каждое платье, каждое украшение, каждая деталь подчеркивали её статус — наследницы знатного рода.

Единственной наследницы. Если не считать сколько-то юродного племянника Павлика, пригретого в княжеском доме из милости.

Алексей Андреевич, старший брат, гордость рода, сложил голову в одной из турецких кампаний. В память о нем на ковре в кабинете отца висела наградная сабля с витой гравировкой: «За доблесть.»

Второго брата унесла тяжелая пневмония.

И замужество Ксении, из дела личного, ну, может быть, немного — семейного, сразу превратилось в важнейшее Дело Рода Трубецких. Третьему сыну Олениных, с которым они «немножко дружили», держались за руки и даже один раз быстро поцеловались в беседке — немедленно отказали от дома. Со всеми положенными политесами, но твердо.

А о том, кто получит руку Ксении и довольно большое приданое, договорился лично папА. Ей полагалось поблагодарить родителя за заботу и дать согласие. Не просто поручиться своим словом, а подписать некий хитрый документ, который делал разрыв помолвки абсолютно невозможным. Ни для одной из сторон.

Обычно так не поступали, хватало устного обещания и объявления о грядущей свадьбе, никто из их круга не отступил бы от данного публично слова, ведь это скандал, а следом, скорее всего — дуэль.

Но в случае с Ксенией поступили иначе… Почему так?

Задумавшись, девушка почти исчезла из мира и в себя ее вернул болезненный укол шпильки. Она вздрогнула.

— Простите, барышня, дурочку криворукую, — Мария постаралась побыстрее закончить прическу, заторопилась и уколола княжну второй раз.

— Да что с тобой такое сегодня? — Ксения была далека от того, чтобы сердиться, но, пожалуй, удивилась.

В большом зеркале она разглядела лицо личной горничной, в деталях: Мария была аккуратно одета и причесана, но красные, натертые глаза выдавали бессонную ночь.

— Что случилось? — спросила Ксения, как она умела, мягко, но так властно, что не подчиниться было совершенно невозможно.