Татьяна Мастрюкова – Нежили-небыли (страница 2)

Я где-то читала, что шизофреник способен настолько убедить в своих бредовых идеях близкое окружение, что ему начинают безоговорочно верить даже совершенно разумные, адекватные люди. Но то идеи, они не могут быть овеществлены. Одно дело верить в инопланетян и тайный заговор, и совсем другое – проживать в двухкомнатной квартире с несколькими соседями, каждый из которых обитал в своей собственной комнате. Если у бабушки была шизофрения, то почему же мы с ней видели и слышали одинаково?

Во время переезда бабушка сидела посреди проходной комнаты на табуретке и плакала: «Я еду помирать!»

А мы в это время собирали вещи и таскали мебель, чтобы не задерживать грузчиков и не платить лишнего.

Потом рядом с плачущей и причитающей бабушкой присела мама, стала ее утешать и уговаривать. Оставшийся без маминого контроля папа принялся безжалостно сортировать бабушкино имущество и всякий ненужный, по его мнению, хлам сразу таскал на помойку.

Я застукала его с подозрительно объемным пакетом и потребовала показать содержимое. Я сильно сомневалась, что у бабушки такое огромное количество лишнего барахла.

«Тебе ведь уже не нужны старые игрушки?» – сделал невинное лицо папа.

Я закричала, что нужны, вырвала пакет, заодно узнав из папиного бормотания, что какие-то тряпичные куклы он уже выкинул. У меня не было никаких тряпичных кукол, и я не имела ни малейшего понятия, откуда они появились у бабушки. На помойке, куда я из любопытства немедленно смоталась, пакетов с бабушкиным «мусором» уже, конечно, не оказалось, что только подтвердило мои подозрения насчет папиных способностей отделять нужные вещи от ненужных. В спасенном мною пакете, кстати, кроме моих игрушек нашлись виниловые пластинки и какие-то памятные безделушки, и все это до сих пор со мной.

Илюшкиных игрушек там не было. Ну просто с Илюшкой все сложно. Он, конечно, тоже приезжал к бабушке, но ему было скучно, некомфортно, и игрушки свои он никогда у нее не оставлял даже в самом детском детстве.

Когда бабушка с гордостью говорила о внуке и при этом выяснялось, что он – мой брат, многие удивлялись. Илюшка нормально общался на своей, скажем так, территории, и когда бабушка приезжала к нам, все было в порядке.

Илюша вовсе не псих, не с отклонениями, просто оно вот так, и мы привыкли. Не всегда он был такой, в конце концов…

После известных событий он постепенно стал нелюдимым, легко мог в обморок упасть, так что я его старалась не трогать лишний раз, хотя для старшей сестры задирать младшего брата – в порядке вещей.

Поэтому и во время переезда Илюша сидел дома: то ли готовился к каким-то там контрольным, то ли еще что – я уже не помню. Мы к нему не приставали, чтобы лишний раз не устраивать нервотрепку. Тяжести ему нельзя таскать из-за глаза, а сидеть утешать бабушку – еще неизвестно, кого бы в итоге пришлось реанимировать. Илюшка вполне мог заявить с проникновенным видом: «Ну что ты, ба, ведь неизвестно, кто из нас первым умрет!»

Так что Илюшины игрушки папа не мог выкинуть, потому что их в принципе не было у бабушки, только якобы мои тряпичные куклы, о реальном предназначении которых я совершенно случайно узнала несколько лет спустя и за тогдашнее избавление от которых мысленно не раз благодарила папу. Мысленно – потому что он бы не понял.

Перекладывая бабушкину одежду с полок в чемодан, я наткнулась тогда на целлофановый пакет с незнакомым мне розовым платьем и куском шелковой ткани. Там же лежал листок бумаги, на котором бабушкиным почерком было крупно написано: «меня покрывать» и «меня одевать». Тогда эти слова мне ничего не сказали, и я, решив, что это кому-то припрятан подарок, просто сунула пакет в чемодан с одеждой и забыла.

Только много позже, перед бабушкиными похоронами, выполняя печальное мамино поручение – приготовить одежду для морга (сама мама была просто не в состоянии ничего делать, только плакала), в бабушкином шкафу я снова обнаружила этот пакет, и написанные бабушкиным почерком аккуратные записочки «меня покрывать» и «меня одевать» стали совершенно понятны, остро, до боли. Я развернула розовое платье с кокетливыми белыми пуговками, которое ни разу не видела на бабушке, шелковый белый платок с кружевом, тонкую простынку и ревела над этим пакетом в голос. В тот момент я была готова мириться с любыми бабушкиными закидонами и придирками, лишь бы она была жива. Предложи мне в этот момент каким-то образом повернуть время вспять, хотя бы на недельку, я, возможно, даже согласилась бы. Но, к счастью, со мной никого рядом не было, и свое пожелание я никогда никому не проговаривала вслух.

Помню, как в последний раз стоя в прихожей и окидывая взглядом пустой коридор, пустоту за распахнутыми настежь дверями в комнаты, я опять испытала неприятное ощущение чего-то неправильного – не хватало дверей, не хватало знакомого пространства.

Отлично же помню бабушкину квартиру с соседями, и соседи жили в своих комнатах, и каждого соседа я знала по имени. Здесь, здесь, где никак этого быть не могло.

Бабушка познакомила меня со своими «соседями по квартире» задолго до того, как я практически переехала к ней жить, еще даже до рождения Илюшки. Их состав не всегда был одинаков, по крайней мере, я точно знала двух ушедших, и есть вероятность, что был кто-то еще, кого я не застала. Родители бабушкиных соседей никогда не обсуждали, и я думала, что разговаривать про них неинтересно, поэтому если у меня возникали какие-то вопросы, то проговаривали мы их исключительно с бабушкой один на один. Или, как мне казалось, я подслушивала соседские разговоры, случайно или нет. На самом-то деле никаких соседских разговоров не было, это ложное воспоминание, как я себя благополучно убедила, но откуда оно пришло – объяснить, вероятно, невозможно.

«Они меня немножечко подъедают, – признавалась мне бабушка. – Совсем чуть-чуть, но каждый. Они иначе не могут, им жить-то хочется, а сил брать неоткуда. Но тебя они не тронут, пока я с тобой».

Но она не могла быть со мной всегда.

Глава 2

– Будешь еще раз подсматривать, я тебе глаза выдавлю, – без всякого выражения пообещал он, бесцеремонно отодвинул меня от бабушкиного комода и открыл жестяную коробку из-под печенья, в которой испокон веков у всех хранились катушки ниток и разномастные пуговицы.

Поковырялся в нитках, достал свернутые в трубочку денежные купюры, перехваченные аптекарской резинкой, распотрошил, пересчитал, слюня нечистый палец, потом точно так же свернул деньги, запихнул их себе в задний карман, закрыл жестяную коробку, потряс ею, как маракасом, поставил на место и вышел из комнаты, нарочно оттолкнув меня бедром, так что я впечаталась в комод.

На пороге обернулся, соорудил из двух пальцев вилку и изобразил, что тычет ею мне в глаза.

– Выдавлю!

Я все еще стояла, прижавшись спиной к комоду, когда он снова заглянул в комнату и добавил, опять без всякого выражения, буднично:

– А болтать будешь, так язык вырву.

И окончательно ушел, скрылся из моего поля зрения. Не в коридор, конечно, – дверь мне была отлично видна с моего места. Спустя время, с сильно колотящимся сердцем, я на цыпочках подкралась и заглянула за шкаф, который, по моим тогдашним представлениям, делил одну большую бабушкину комнату на две половины. Там никого не было. Он действительно ушел.

Я ждала, когда бабушка хватится денег, и боялась этого. Но время шло, и будто бы ничего не происходило. Проверить, не показалось ли мне, на месте ли деньги, я отчаянно трусила.

Думала, что по закону подлости именно в момент проверки зайдет бабушка и у нее возникнут вполне резонные вопросы.

А потом бабушка внезапно, как-то даже демонстративно, не купила мне обычную булочку к чаю. Я удивилась, но привычка не обсуждать действия взрослых взяла верх, и я ни о чем не спросила. Потом бабушка отказалась покупать мне мороженое без объяснения причин и будто бы была недовольна моим вопросительным видом.

Только когда мама спросила, знаю ли я, где бабушка хранит свои деньги, что-то начало у меня складываться. Лучше бы сразу обвинили в том, что я воровка, сразу, честно, без тайного недоверия и долгих проверок. Тогда бы я расплакалась, стала доказывать свою невиновность, но пружина страха несправедливого обвинения разжалась бы и больше не тревожила.

Оказывается, бабушка, обнаружив пропажу заначки, начала следить за мной: не изменилось ли мое поведение, не трачу ли я больше карманных денег, не появляются ли у меня новые игрушки. Ничего, разумеется, не менялось. На игрушки я вообще не тратилась, та же бабушка всегда на все дни рождения дарила мне довольно дорогих магазинных кукол, которых я теперь даже не уносила в родительскую квартиру. Потом, когда я подросла, этих кукол, хороших безопасных кукол, раздали дочерям родительских знакомых и друзей, даже не поинтересовавшись моим мнением.

Тогда бабушка пошла со своими подозрениями к моей маме, но та все с негодованием отвергла. Папа вообще сразу разъярился и обвинил бабушку в надвигающемся склерозе, а ее соседей по дому обозвал уголовниками.

– Моя дочь никогда так не поступит! Лучше бы следили за своими шаромыжниками по соседству! Пускаете кого ни попадя, всех привечаете!

И все же мама решила уточнить, знаю ли я, где хранятся бабушкины сбережения, на что я, разумеется, ответила утвердительно. Я знала, где лежат деньги, документы и важные лекарства. Ничего из этого я не трогала, поскольку все это меня не интересовало. Но четко перечислила маме, что где лежит. Про заначку, которую украл бабушкин племянник, я узнала только от него, так что тоже промолчала. Мне не хотелось, чтобы у меня вырвали язык.