Татьяна Мастрюкова – Нежили-небыли (страница 4)

Вытирать пыль, между прочим, было моей прямой обязанностью еще с детства, и я от нее не отказывалась.

«Крючки в ванной все равно упадут. Зеркало никому не нужно, смотреть не на что. Зажигалка для газовой плиты ничего не зажигает и скоро сломается».

Но это не мешало ей пользоваться всем, что я старательно усовершенствовала.

Так же внимательно бабушка следила за моей внешностью. Ей всегда было что сказать, когда я делала макияж («Намазюкалась, как в цирке!»), посещала парикмахерскую («На голове и так три волосины, и те обкорнала!»), надевала туфли на каблуках («Так можно ноги переломать!»), покупала себе обновку («Фу, совсем тебе не идет!»). В любую погоду я была слишком легко одета и обязательно замерзла бы, а если на улице стояла совсем жара, то еще и промокла бы от пота и завоняла.

А потом она вдруг начинала вздыхать и жаловаться, вытаскивая откуда-то из закромов памяти совсем уж новые истории…

– Недаром мне цыганка нагадала, что в старости я останусь совсем одна, все меня бросят, все уйдут, нельзя было семью заводить.

– Какая еще цыганка, бабушка? Ну что за ерунда? Когда она могла тебе нагадать и как?

– Тебе-то зачем знать? У нас в деревне цыганский табор как-то стоял, вот мне их главная цыганка и гадала. Так и вышло, я совсем-совсем одна осталась, все ушли…

– А я, значит, никто, по-твоему? – возмущалась я.

Но бабушка досадливо отмахивалась:

– Ты тут при чем? Я стала уже одна, совсем одна, никого со мной нет рядом!

– И что тебе еще эта цыганская баронша нагадала?

– Не твое дело! – с неожиданной грубостью отрезала бабушка…

Но я была уже взрослая девочка и терпела, иногда вступая в бессмысленную перепалку с бабушкой, иногда оправдывая ее поведение и укоряя себя за нетерпимость и эгоизм, а иногда просто запиралась в ванной, включала воду и плакала.

Теперь я на себе поняла, каково было моему папе сносить все эти годы тещины придирки совершенно не по делу. Просто попала в разряд тех самых родственников, которых бабушка не жалела и не оправдывала, что, по идее, должно было бы меня радовать, – Илюшку, к примеру, бабушка очень жалела, особенно сравнивая его жизнь с моей прекрасной жизнью.

Но я все время чувствовала себя виноватой.

В том, что я как можно меньше времени стараюсь проводить дома, даже если у меня нет никаких дел.

В том, что бабушка в одиночестве встречает Новый год, потому что я ухожу тусить в компанию, хотя и в прошлые годы, во времена моей жизни с родителями, бабушка проводила праздники так же. Как сейчас вижу ее, уютно растянувшуюся на диване, под ногами – много раз сложенное верблюжье одеяло, чтобы они были повыше, а на экране телевизора – все подряд праздничные передачи и неизменные сезонные кинокомедии. Она практически не жаловалась на одиночество, как не жалуюсь сейчас я. Потому что понимаю почему.

Мои родители приходили к бабушке первого января с подарками и салатами.

Родители никакой вины за собой не чувствовали, во всяком случае никогда в этом не признавались, и всех вроде бы все устраивало, а я постоянно находила, в чем себя упрекнуть.

Но все же мы с бабушкой хорошо уживались, особенно во времена «квартиры с соседями» (даже когда они вели себя слишком активно). И я бабушку не упрекала и родителям не жаловалась (разве что иногда и чуть-чуть). Все было для моего блага – я, как взрослая девочка, это понимала. К тому же в последние годы, когда бабушка стала сдавать и меняться, она совсем забыла даже про своих деревенских родственников, не то что про соседей, – мы с ней остались вдвоем.

Глава 4

Другое дело – во времена квартиры с соседями.

Когда я переезжала к бабушке, то становилась полноправным жителем ее квартиры. А значит, четко знала, какой конфоркой на плите пользоваться, какие стулья можно перетаскивать по всей квартире, а какие должны оставаться строго на своих местах, куда складывать свои мочалки и мыло в ванной. И по установленному издавна графику, будто в настоящей коммуналке, драила квартиру так, как никогда не убиралась в родной родительской. График мне сообщала бабушка, и сейчас я вспоминаю, что уборка всякий раз совпадала с какими-то тревожными или страшными событиями в бабушкиной жизни. Теперь-то я поступаю точно так же: как только случается что-то, что я не в силах контролировать, когда кажется, что все кругом рушится, я принимаюсь за то, что поддается моему контролю, – за уборку квартиры. Включаю пылесос, делаю влажную уборку, лезу с тряпкой вытирать пыль на карнизах для штор, драю духовку, навожу порядок и чистоту той части моей жизни, которая целиком и полностью зависит от меня. Хорошо бы и голову так прочищать.

Все эти не самые приятные для ребенка обязанности казались мне само собой разумеющимися и никаких протестов не вызывали. Я даже чувствовала особенную радостную ответственность, когда помогала бабушке снимать показания счетчиков и вписывать в квитанцию посчитанные бабушкой в столбик цифры. Я могла бы и сама посчитать, но бабушка панически боялась допустить ошибку. Ведь она была «ответственной квартиросъемщицей», то есть отвечала за своевременную оплату всех счетов, передачу всех показаний, общение со всеми инстанциями. Больше никто из ее «соседей по квартире» этим не занимался. Тогда мне это казалось почетной обязанностью, которой удостоена бабушка, а вот теперь вообще никакого удивления не вызывает. Ну кто бы еще, кроме нее, платил за коммунальные услуги, потому что кто еще, кроме нее, и иногда меня, ими пользовался?

Когда я начинала серьезные расспросы насчет бабушкиных соседей, родители всегда путались в показаниях. Мама неуверенно говорила, что соседи были, когда бабушка сдавала одну комнату, только она запамятовала, когда точно по времени это происходило, до смерти дедушки или после. Папа настаивал, что никогда никаких соседей не существовало (где бы они жили, «в этом чулане?»), просто бабушка всегда привечала не пойми кого, каких-то подозрительных родственников, о существовании которых никто, кроме нее, даже не догадывался, но в какой конкретно временной отрезок бабушкиной жизни это все было, папа тоже не помнил, и вроде бы даже не удосужился на этих людей посмотреть: некогда было. И вообще папе ни к чему было приезжать к теще на квартиру, когда она сама в любой момент могла к нам прийти в гости, и делала это довольно часто, соскучиться друг по другу не успевали. И оба родителя утверждали, что я никак не могла с этими соседями-недососедями по квартире сталкиваться, а если рассказывала что-то такое, то это точно о соседях по дому, подъезду, этажу и лестничной клетке. К маме потом у меня были отдельно вопросики по этому поводу…

Разумеется, имелись соседи по лестничной площадке и по этажу, но их существование для меня было менее реальным, чем по-настоящему нереальных бабушкиных «соседей по квартире». Этих людей я знала, видела и слышала гораздо меньше, чем… чем не-людей.

Собственно, в бабушкиной квартире всегда было, как бы это поточнее сказать, не очень хорошо. Просто одно за другое цеплялось, одно к другому притягивалось, одно другим подпитывалось, и так вот вышло, что старые пугающие события стали привычными и мы уже накопили достаточный опыт сосуществования, чтобы жить с ними казалось если не нормально, то по крайней мере приемлемо.

Я так вообще все принимала за норму и реальность, каким бы жутким это ни было.

То, что сейчас считалось практически правильным, подчинялось требованиям, устоявшимся законам общежития, если так можно сказать. Общежития с неживыми.

А то, что было прежде, могло считаться странным, хотя и как бы присутствовавшим в жизни квартиры, но особенно на обычную жизнь, на быт не влиявшим.

Меня всегда смущала папина ремарка про «чулан» в бабушкиной квартире. Это же была полноценная комната, пусть и небольшая, и неважно, что порог ее я никогда не переступала ровно до момента бабушкиного переезда. Даже тогда, как только я пыталась удовлетворить свое любопытство, нужно было немедленно бежать к бабушке, помогать папе, что-то тащить, срочно-срочно упаковывать. Странность, которая на самом деле была настолько обыденной, что я начинаю осознавать ненормальность происходившего только сейчас.

Тогда все казалось само собой разумеющимся.

Как могли все эти колоритные персонажи сосуществовать одновременно, как могли взаимодействовать друг с другом, и с бабушкой, и со мной?

Это были реальные люди, совершенно и абсолютно реальные. Я не могла их придумать. Ребенок, которым я была, принимал их такими, какими они были. Конечно, у меня не было никаких свидетельств и доказательств их этой настоящей жизни, но обычно мы и не ищем без важного повода подтверждений реальности живущих рядом с нами людей. Я даже не представляю, откуда у меня была такая будто бы обоснованная убежденность, что они ничем не отличались от других: жили, ходили на работу, ссорились, мирились, умирали…

Хотя я могла представить, что соседи работают, судя по времени их активности в квартире. В основном это был вечер, когда взрослые возвращались домой после трудового дня, и утро, которое осенью и зимой еще захватывало часть сумерек, когда мы с бабушкой собирались по своим делам. Тогда и соседи иногда проявляли себя, а вот днем их слышно не было, за редким исключением.