Татьяна Макарова – Гений и злодейство. 26 рассказов авторов мастер-курса Антона Чижа в честь 225-летия А. С. Пушкина (страница 9)

Сальников не понял, в какой момент в руках его собеседника появилось несколько сколотых скрепкой листов с убористым текстом.

– Так, серьёзный препарат, – он назвал таблетки, которые ему действительно посоветовал терапевт пару месяцев назад. – Что ж вы, Антон Григорьевич, вам всего-то сорок один. Но этим, пожалуй, не отравишь, – рассуждал вслух майор. – А вот тёща ваша, Светлана Леонидовна, – он споткнулся, полез в распечатки сверяться, хмыкнул – бывают же совпадения, – тёща, недавно преставившаяся, от нервов пила настоечки, в том числе и, – майор снова заглянул в бумаги и по слогам прочитал название. – А травки, знаете, вещь такая. Пять капель – и спишь спокойно, пятьсот – уснул навсегда.

Сальников его уже не слушал. Вспышкой сработало воспоминание: вот он открывает дверь в кабинет, и по коридору расползается гнилостная сладость тёщиных капелек…

– Если вы меня не арестовали, то я пойду! – Сальников распрямился, как складная рулетка, пощёлкивая суставами.

– Да погодите. Пойдёте, конечно, пропуск вам только выпишу, – майор закопошился в стопке серых пористых бланков. – Вы зайдите ко мне… да вот завтра хотя бы. Только уж из города не уезжайте, ладно?

Сальников хотел отправиться домой, чтобы спокойно всё обдумать, но поехал почему-то на работу.

Эмма Витольдовна кажется подкарауливала его у входа в кабинет.

– Ну что, Антон Григорьевич?

Сальников прошёл к своему столу. Подписки о неразглашении с него не взяли, так что некоторое время он размышлял, о чём сказать, а о чём умолчать.

– Вот, вызвали завтра на беседу, – развёл он руками.

Эмма Витольдовна шумно вдохнула.

– Володя, оказывается, умер в Москве, в больнице. Подозревают, что его отравили настойкой «Сон Лакшми», – по наитию сказал Сальников, ничего особо не планируя.

Внезапно сиреной взвыла Зинаида Михайловна, которую Володя называл «переходящей мумией» бюро. Лет ей было уже под 80, и сократить её пытались регулярно. Но Зинаида Михайловна шестым чувством угадывала приближение опасности и уходила на больничный, где и пребывала, пока гроза не минет. С ловкостью, удивительной для её возраста и комплекции, она метнулась к давно забитой раковине и принялась трясти над ней пузырёк с удушающей жидкостью.

– Володя, такой дивный мальчик, – всхлипывала она, – у кого же рука поднялась, кто посмел…

Света подскочила к ней и перехватила пузырёк.

– Прекратите, Зинаида Михайловна! – зашипела она. – Сейчас у вас прихватит сердце, чем вас отпаивать будем? А капли продаются в любой гомеопатической аптеке!

– Аюрведической…

– Тем более! А дивный мальчик дважды писал на вас докладную, требуя уволить балласт, на который тратятся деньги!

– Да я же… – Зинаида Михайловна рухнула на стул. – Я же не из-за денег! Саныча моего не стало, сын в Америке, дочка во Франции. Что мне делать дома одной? Вот хожу, мешаю вам, прав был Володенька…

– Да что вы заладили: Володенька, Володенька… Володенька каждому из нас делал гадости. Обаятельно так, с улыбочкой и сознанием своей правоты.

Сальников поразился перемене в настроении Светочки, но вспомнил слова майора, что та только накануне узнала о беременности.

– Он же выживал вас отсюда, Зинаида Михайловна, причём просто из интереса, – продолжала Света, – Эмма Витольдовна, а на ваш счёт он столько мерзких шуток отпускал! Таня, он же тебя без денег оставлял!

Таня, самая неприметная из коллег Сальникова, была матерью-одиночкой, пришибленной жизненными трудностями. Ни талантов, ни толкового образования у неё не было. По негласному уговору, во всех проектах ей оставляли оформительскую часть, не требующую высокой квалификации. Оставляли все, кроме Царёва. А если учесть, что именно через него проходили самые вкусные заказы бюро, доходы Тани в последние годы снизились вдвое. Чтобы свести концы с концами, она даже взялась мыть полы в конторе.

– Да ладно, чего там, – смутилась Таня. – Владимир Павлович не обязан.

– Он никому не обязан! Ничем! А мы все его любили… И у каждого из нас была причина его ненавидеть.

– Ну уж ненавидеть, вы преувеличиваете, Света, – вмешался Сальников. – Я вот…

– Я вас не осуждаю, Антон Григорьевич, – понизила голос Света. – Никто не осуждает.

Вызов к директору принёс Сальникову облегчение. После выступления Светы в комнате воцарилось мучительное для Антона молчание. Он хотел оправдаться, заявить, что не травил Царёва, но его никто слушал, все усиленно делали вид, что заняты. В кабинете директора, к удивлению Сальникова, речь тоже пошла о работе.

– Неплохо, очень ведь неплохо, Антон Григорьевич! – прокомментировал тот давнюю, почти год назад поданную заявку, в которой Сальников предлагал переделать один из ключевых узлов в большом проекте. Проект, к слову, до сих пор кочевал по бюро.

Сальников посмотрел на пожелтевший край титульного листа заявки. Наверное, бумага долго лежала, заваленная другими документами, и оказавшийся на солнце край успел потемнеть.

– Царёв бы лучше справился, – почти механически заметил он.

– Да что вы заладили: Царёв, Царёв! – с досадой отмахнулся директор. – Мне его завиральные идеи знаете где? На одно толковое предложение девять фантазий! Смело, да… а сколько это стоит, он хоть раз посчитал? А кто изготавливать это будет, он думал?

Оба некоторое время помолчали. Наконец директор решительно сменил тему.

– Антон Григорьевич, я уже не в тех годах, конечно, но кое-что ещё могу. Знакомства остались. Похлопочу. А вы возьмите пока, – он выудил из кармана визитку, – это адвокат, который как раз специализируется на таких делах, как ваше.

– Как моё? – поразился Сальников. – Но я ничего не сделал!

– Да я же от чистого сердца… вы позвоните просто, проконсультируйтесь. Берите.

Антон осторожно взял визитку, которой настойчиво тыкал директор.

– Спасибо, – сказал он. И почему-то добавил: – Прощайте.

Дома Сальников задумался, что брать с собой к следователю? Бельё наверное. Ну да, трусы, носки, рубашку чистую. Подумав, сложил в пакет журнал с шахматными этюдами. В шахматы Сальников с подросткового возраста не играл, но задачи решать любил и часто проводил за ними вечер. И тут он поймал заинтересованный взгляд жены. Объясняться не хотелось, поэтому он постарался говорить покороче.

– Володю Царёва убили. Помнишь, учился на первом курсе, когда мы поженились?

Жена кивнула. Хотя Царёв поступил в институт, когда они уже были выпускниками, но его, пятнадцатилетнего вундеркинда, знали все. Сальников подумал, нужно ли ещё что-то сказать, но жена дальнейших объяснений вроде не ждала.

Поженились они на пятом курсе. У них в техническом вузе был дефицит девушек. Ухаживать за хорошенькими Сальников не решался, знакомиться не умел, поэтому стал оказывать знаки внимания однокурснице непривлекательной и непритязательной, а она ухватилась за Антона как за выигрышный лотерейный билет. Любви между ними не было, не появилось и привычки. А было что-то вроде вакуума, скреплявшего их, как Магдебургские полушария, которые не растащить и двум дюжинам лошадей. Порой Антон, задумавшись, натыкался дома на жену и вздрагивал, некоторое время соображая, кто эта женщина. Так после путешествия не узнаёшь спросонья свою комнату. Сальников решил считать это высшей формой привязанности, мол, мы друг для друга как воздух: не замечаем в повседневности, но и прожить один без другого не можем.

Подумав об этом, Сальников вышел в коридор, достал из старого портфеля непонятно зачем собираемую заначку. «Вот и пригодилась», – подумал он и, не считая, поделил пачку купюр пополам. Половину сунул в карман брюк, а вторую, вернувшись на кухню, положил перед женой на стол.

– Деньги. На первое время.

Жена ничего не ответила.

Перед визитом к следователю Сальников завернул к работе. Ему пришлось прятаться за углом, пока на улице не появилась Света. Он подхватил её под локоть и увлёк в проулок.

– Света, я знаю, вы любили Володю, – начал он мысленно отрепетированную речь, но запнулся.

Лицо Светы сморщилось, она, кажется, собралась заплакать.

– Антон Григорьевич, я же не знала, что вы… Вы никогда не говорили, не намекали…

Сальников смутился.

– Света, так получилось, что я знаю, что вы беременны. У меня есть небольшая сумма, вам пригодится, возьмите.

– Но… Я даже не решила, оставлю ли я ребёнка!

Эта мысль Сальникову в голову не приходила.

– Всё равно, вам нужно, – он неловко сунул конверт с разномастными купюрами в руки Светочке и, решительно развернувшись, почти побежал прочь.

Следователь встретил Сальникова ещё более доброжелательно, чем накануне.

– Антон Григорьевич! Приятно вас видеть!

– Я пришёл сознаться. Чистосердечно, в убийстве Царёва, – торопливо выпалил Сальников, опасаясь, что если он промедлит, то уже не сможет и рта открыть.

– А это правильно! – обрадовался майор. – Это повлияет на приговор, в вашу пользу, конечно. Вы же умный человек, всё, наверное, просчитали, да? Нет-нет, я не осуждаю! – он замахал руками, словно пытался разогнать двусмысленность сказанного. – Содействие следствию в суде будет отмечено, обещаю! Вот вам бумага, ручка. Чаю, может, налить? Ну нет так нет… А всё-таки, чем вы его? Ну не капельками же… Это я так, для затравки сказал.

Антон помотал головой, не отрываясь от листа, на котором уже вывел «Чистосердечное признание».

– Я подменил ему несколько карабинов. Он ходил со старыми, стальными. Они хранились у нас в бюро, у нас же секция альпинизма чуть ли не с семидесятых работает. Знал, где они лежали. Подменил на титановые.