Татьяна Луковская – Чудно узорочье твое (страница 4)
Издали долетел радостный перезвон. В граде уж знали — князь возвращается.
Большая делегация встречала на дороге, за оборонительным валом: нарочитая чадь, попы, черноризцы с хоругвями, простой люд. Особо любопытствующие горожане гроздьями висели на крыше крепостной стены.
Сотник Твердяй молча забрал у денщика корзень и протянул князю. Святослав, мгновение раздумывая, все же накинул богатый плащ на плечи, приосанился — положено так, народ во славе правителя желает видеть.
Толпа загудела. Встречающие и возвращающиеся вот-вот должны были поравняться. Далее Святославу следовало, как требовал древний обычай, спешиться, смиренно поклониться на три стороны, принять благословение от духовенства, по обычаю перекреститься и поцеловать протягиваемую ему икону Пресвятой Богородицы, вновь вскочить на коня и въехать в град под звон била и колоколов. Все продумано до мелочей и повторялось уже не раз.
И тут князь заметил свою княгиню. Евдокия бежала к нему, нарушая все обычаи, ветер трепал шелковый убрус за ее плечами, очи блестели подобно диковинным смарагдам. Ждала. Ждала! Святослав слетел с коня, рванул ей навстречу. Порывисто обнял, целуя в уста, тут же отпрянул, как бы не обиделась, что вот так, прилюдно, тревожно заглянул в любимое лицо.
— Я так боялась, что ты не вернешься… что больше тебя не увижу… что вот так вот расстались… — начла лепетать Евдокия, смахивая слезу.
— Сына мне родишь? — шепнул Святослав.
— Рожу.
Поклонившись горожанам, получив благословение, поцеловав святой образ, Святослав взял жену за руку и пешим пошел в град.
[1] Шуя — слева.
[2] Убрус — платок, шаль.
Глава I
Дорога
Лето 1933 г.
Телега протяжным скрипом жаловалась на бездорожье, подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в рытвины. Лида одной рукой цепко держалась за борт, а другой прижимала холщовый мешок, в котором хранились все ее скудные пожитки: смена белья, теплые носки, альбом, два деревянных огрызка, когда-то именовавшие себя карандашами, аккуратно сложенные в дядюшкин жестяной портсигар пастельные мелки и пакет самаркандского изюма; остальные припасы, собранные теткой на дорожку, были съедены еще в поезде.
Почему холщовый мешок? Ведь от мамы осталась прекрасная ковровая сумка с распустившими хвосты павлинами, и эта прелесть уж точно лучше бы смотрелась в руках девятнадцатилетней девицы, но тетка сказала: «Не стоит привлекать к себе внимание карманников, при твоей рассеянности, Лидия, тебя обворуют на первой же станции». И сумка осталась ждать хозяйку дома.
Это была первая настоящая экспедиция студентки отделения искусств и по совместительству уже шесть месяцев как штатной сотрудницы реставрационных мастерских. «Если окажешься полезной, следующий будет Юрьев-Польский», — пообещал Игорь Эммануилович. Легко сказать — полезной. Главная цель экспедиции — обмер деревянной церкви Иоакима и Анны. Чем может быть полезной хрупкая девушка при обмерах? Вот Зина, да. Лида покосилась на сидевшую позади старшую подругу. Зина была настоящей богатыршей, кровь с молоком — высокая, плечистая, коротко стриженная, с большими мужицкими руками. В застиранной гимнастерке и кепке Зину легко можно было бы принять за парня, если бы не выдающаяся грудь. Такая дева, если нужно, и топором сможет работать, и леса поможет поставить, сдвинуть там чего-нибудь.
А что делать на замерах Лиде? Зарисовки церквушки сделать с разных ракурсов, но, говорят, у Бараховского есть фотоаппарат. Щелк, потом в Москве проявил, распечатал, и все можно рассмотреть в деталях, без особых усилий.
Если честно, Лиду брать на север и не собирались. Митю, Плотникова и Зину командировали на помощь отряду Бараховского, который вот уже четвертый месяц к ряду болтался в окрестностях Плесецкой. Себя Лида в приказе не обнаружила. Как же так? Что за отчаянная несправедливость?
Лида наседала на двоюродного брата, обхаживала Зину, увивалась вокруг Игоря Эммануиловича, подкармливая вечно занятого начальника все тем же самаркандским изюмом, благо дядька привез его по осени целый мешок, и в конце концов надавив последним старорежимным аргументом, что Зине неприлично одной быть в мужском обществе, Лида выбила заветное место. А скорее всего всем просто надоел ее по щенячьи преданный, просительный взгляд.
Северное солнце тускло светило сквозь кроны деревьев, с запада его настигала сизая туча. Комарье притихло, предчувствуя дождь. Пара лошадей брела уверенным, упорным шагом, волоча груз. Лида видела их мерно вздымающиеся бока. Позади Плотников заливался соловушкой, окучивая Зинаиду — по-кавалерийски лихо спрыгивал с телеги, срывая в дар полевой цветок, цитировал Блока, пятерней приглаживал жиденькие волосенки и, воровато озираясь, незаметно гладил округлое женское колено. В других обстоятельствах шустрый парнишка предпочел бы Лиду, но нарываться на кулак Дмитрия ему не хотелось, да и последствия возможны, с этими комсомолками потом проблем не оберешься. В общем Зина в качестве полевой музы Плотникова вполне устраивала. Нравился ли самой Зинаиде худощавый, узколицый, пахнущий табаком, в несвежей рубашке, но не лишенный обаяния кавалер, оставалось загадкой.
Митя ехал рядом с возницей, и дремал под мерное бубнение словоохотливого старика. Тот перемывал косточки неизвестным соседям, невесткам, куму, председателю и запойному колхозному конюху.
— А вот стесняюсь спросить, — понизил старик голос, — за что ж вас, сердешных, сослали?
Митя не ответил, очевидно не расслышав вопроса. Плотников лишь хмыкнул, а Зина нахмурилась. Повисла неловкая пауза.
— Нас не сослали, — встрепенулась Лида, раз остальные решили отмалчиваться, — мы добровольно едем. У нас экспедиция.
— Ну, не хотите, не признавайтесь, — не поверил дед. — У нас тут много таких, в эхспедициях, раскулаченные в основном, ну и из бывших, на бывших вы так больше смахиваете, ручонки беленькие.
— Мы реставраторы, церковь обмерять едем, — Лида придвинулась ближе к вознице. — Там уже Петр Дмитриевич Бараховский работает, не слыхали?
— Нет, не довелось, — недоверчиво протянул дед.
И что за упрямый тип попался!
— А мы из реставрационных мастерских, — посчитала она нужным добавить.
— Вот дались вам те церкви, прости, Господи, — перекрестился дед, — стоят себе и стоят по реке, там-то и народу уж никого почти не осталось. Глядишь, от времени и сами развалятся, чего их разбирать, греха набираться.
— Вы не понимаете, — разволновалась Лида, — мы же наоборот, чтобы сохранить. Если памятник представляет интерес, так это народное достояние, простой народ рубил, труд свой прилагал, хоть и объект культа. Это сохранить нужно… для потомков. Петр Дмитриевич музей деревянного зодчества хочет в Коломенском делать, чтоб все полюбоваться могли.
— Это что ж, разберут, а потом в другом месте снова поставят?
— Да, — кивнула Лида.
— А служить там будут? — кинул ей через плечо старик.
— Н-нет, это ж музей.
— Вот и говорю, оставили бы в покое… А сенокос у нас нынче знатный выдался, сенца запасли много, трава жирная, — перевел дед разговор в другое русло.
Старый, его уж не переделать.
Дождь начался не сразу, вначале стало нестерпимо влажно, мелкая морось упала на одежду, потом обернулась частыми каплями и, наконец, сменилась холодным ливнем.
Дед поворотил телегу к лесу. Путники прижались к стволам раскидистых елей. Митя растянул над головой сестры куртку.
— И так здесь постоянно, — назидательно прокомментировал он, намекая, что надо было не в меру шустрым девицам сидеть дома.
— Отличная погода, — не сдалась Лида, выходя из-под импровизированного зонта.
— Ну-ну, — усмехнулся в усы Митя, стряхивая с куртки влагу.
— Крепко прошу прощения, — крякнул рядом дед, — но ежели дорогу сильно развезет, телега груженной не проедет, пешими придется, рядком.
— Рядком так рядком, — меланхолично согласился Митя, закуривая и протягивая вторую папиросу деду.
— Э-э нет, я таким не балую, — отказался тот от подарка.
— Лука Макарыч, а сколько нам еще?
— До вечера не добраться, ночевать станем, а там, глядишь, к обеду прибудем.
Лида невольно вздохнула, окинув печальным взглядом черную стену леса. Небо заволокло не на шутку, плотная серая масса растянулась во все стороны до самого горизонта и лишь на востоке виднелась тонкая голубая полоска — привет от сбежавшей хорошей погоды.
— Давайте здесь заночуем, — предложила Зина, — а завтра просто пораньше выедем.
Ее горячо поддержал Плотников. Митя все же посчитал нужным посоветоваться с Макарычем и только тогда дал добро разбивать лагерь.
Лошадей возница определил в ельнике, натянув над ними рогожу. Митя с Плотниковым поставили для девушек палатку, а сами собирались вместе с дедом разместиться под телегой на пригорке.
Макарыч не без усилия развел костерок и поделился с оголодавшей компанией крупой. Лида кинула в пшенку изюм, чтобы подсластить постную трапезу. Каша пошла хорошо, согревая и навевая дремоту. Срочно спать!
Проснулась Лида от охватившего ее непонятного беспокойства. Рядом безмятежно сопела Зина, прикрывшись кофтой. Определить, который час, было невозможно, часы были только у Мити. Северная ночь оказалась скорее туманно-сумрачной, нежели темной. Дождь прекратился, в воздухе витал приятный запах мокрой хвои.
— Интересно, мы не проспали, ведь хотели же пораньше выехать? — сказала сама себе Лида и высунула нос из палатки.