Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 30)

Прочитав рассказ, я поняла: значит, не только я видела «человека-привидение»! Такие люди жили среди нас. Я помню того, кто был среди моей родни чем-то вроде привидения. Я не знала, как его зовут, откуда он приезжает и кем мне приходится. Он каждое лето появлялся в доме моей бабушки по отцовской линии. Гость-незнакомец здоровался или прощался, смущенно улыбался. Но мы никогда с ним не разговаривали, даже не знакомились! Когда папа поздоровался с ним на улице и я спросила, как зовут этого деда, он сказал, что не помнит! Я знала только, что этот человек – какой-то наш дальний родственник. Мы сидели с ним за одним столом у бабушки; он обычно молчал. Кажется, что он общался только с бабушкой и только наедине. Однажды я спросила ее: «Как зовут этого деда?» (Спросила почему-то, когда его не было рядом.) Бабушка сказала: «Вильгельм». Мать бабушки Нины была из многодетной немецкой семьи – у нее были братья-сестры, у всех были дети. А у бабушки Нины не было родных братьев и сестер, но она выросла, общаясь с двоюродными. Вильгельм – один из них. Эти родственники были местными, и я должна была знать их с детства. «Где они все? – стала спрашивать я. – Где все остальные? Их депортировали?» И тогда тетя рассказала: депортировали тех, кому до этого повезло. Потому что немцы – один из репрессированных советских народов, и каток репрессий прошелся по ним еще до войны. Тетя догадалась расспросить о судьбе этой семьи в последний год жизни бабушки, а потом передала мне ее сбивчивый рассказ. Бабушка путалась, плакала: «Фрида умерла. Или это была Мария? Мария тоже куда-то делась. Одного брата расстреляли под Машуком… У Вильгельма были два брата, оба пропали. Он их искал много лет и не нашел…» Тогда я поняла, что Вильгельм – это молчаливое напоминание о судьбе семьи, которой не стало. Родственник, который выжил и сохранил связь с двоюродной сестрой, каждый год молча, как привидение, появлялся на родине и приходил в ее дом. Человек без имени, без личной истории… Без голоса… Человек-привидение, которого, кажется, только двоюродная сестра связывала с миром людей на воле и с его прошлым.

Тетя рассказала, что у Вильгельма пропали оба брата; он их уже никогда не найдет. А его, может, потому и не арестовали, что он был далеко, учился в Москве. В год начала войны он только окончил институт и вскоре получил повестку. Думал, что на войну. Как можно было перепутать? Оказывается, военкомат призывал в трудовую армию. Вильгельм пришел на вокзал, как было указано в повестке, и увидел, что там все немцы. Тетя Эмма рассказывала мне, что с ней однажды связалась женщина, которая «там работала вместе с Вильгельмом»; кажется, она его искала. И эта женщина, по словам тети, очень его хвалила. Говорила, что он хорошо работал и его уважали. А потом я однажды обнаружила Вильгельма в базе данных репрессированных и прочитала: «Бакаллаг». Так вот где Вильгельм хорошо работал: в лагере! Кстати, немцы-трудармейцы часто хорошо работали, стараясь показать, что они не фашисты (Вольтер, 1988). Человек мог жить рядом с вами многие годы, но вы даже не догадывались о том, что он репрессированный. А когда вы наконец об этом узнаете, информация окажется, скорее всего, очень скупой, а пережитое узником лагеря – преуменьшенным.

Я читала у Г. А. Вольтера о Бакаллаге, где заключенные ложились спать в верхней одежде. И потому, что было очень холодно, и потому, что спали на голых нарах без одеял, и потому, что истощенные люди все время мерзли… При этом не у всех были силы, чтобы забраться на верхние нары (Вольтер, 1988). В общем, обычная обстановка сталинского лагеря. И даже не худшего – ведь в Бакаллаге жили не осужденные зэки, а депортированные трудармейцы.

Все, что я узнала от тети, ограничивалось одной короткой фразой: Вильгельм «там», куда его привезли, хорошо работал. И «там» было холодно. Даже эту минимальную информацию я получила, когда Вильгельма давно не было в живых. Хочется сказать тем, кто считает, что о репрессиях говорят слишком много, и в информации о них масса преувеличений: напротив, говорят слишком мало и многое преуменьшено! Между прочим, я долго не знала, что трудармия – это тоже лагеря. Вот так спадают розовые очки.

Некоторые люди всей своей жизнью выражают горе или его преодоление. И это – тоже память. Когда у папы была депрессия, он запирался в своей комнате и лежал на диване. В такие моменты мне все хотелось туда проникнуть, и я находила для этого повод: например, взять какую-нибудь книгу. Я тихонько приоткрывала дверь и заглядывала в комнату. Папа открывал глаза и говорил: «Заходи, я не сплю». Бабушка Нина, кажется, тоже часто находилась в депрессии, как и мой папа, то есть ее сын. Чаще всего она была невеселой, выглядела потерянной. И все привечала и подкармливала в своем дворике то одну, то другую бездомную кошку. А прабабушка Катя была с юмором, бойкая и веселая. Тетка Тамара сказала о ней: «Она была метеор». Маленькая и шустрая, на семейных праздниках, говорят, как выпьет немного, сразу пускалась в пляс. Бабушка Нина стеснялась, что у матери задирается юбка и мелькают ноги, и говорила: «Мама, хватит». Неуемное веселье – обратная сторона депрессии. Прабабушка Катя знала песню «Милый Августин» на немецком языке. Эта песенка почему-то считается несерьезной, шутливой, тогда как она от начала до конца – об утратах. «Alles ist hin» – «все пропало»… Прабабушка Катя, не все пропало. Я забрала швейную машинку «Зингер», твое приданое, в свою квартиру. Я буду помнить тебя, всех вас. Nicht alles ist hin – не все пропало… Жизнь продолжается.

Фотографии в семейном альбоме – это тоже память. Часто ли мы всматриваемся в них? Мой папа был высокий и худой, как его прадед-инженер. Мне кажется, что их лица на фотографиях в юном возрасте тоже похожи. Когда я узнала о судьбе прадеда, то поставила его фотографию на полку. Несколько дней смотрела не него и плакала.

Кстати, прадед Александр Гаврилович, оказывается, некоторое время жил в Ставрополе, где сейчас живу я. Здесь он в 1902 году окончил ремесленное училище. Ровно через 100 лет я получила диплом о втором высшем образовании… тоже в Ставрополе! Жизнь не стоит на месте…

С этим образованием прадед в Минводах со временем стал инженером. Когда тетя окончила школу, она поехала в Ростов-на-Дону, где выучилась на инженера. Как оказалось, этот прадед родился и вырос… там, в Ростове! Тетя, не зная об этом, поехала учиться на родину деда.

И вот, уже взрослая, я смотрю на фотографию, где сижу рядом с прабабушкой Катей во дворе возле колонки. У нее рука на колене… Я говорю маме: «Смотри, у нас с сестрой руки, как у прабабушки Кати и папы, – тонкое запястье и широкая кисть». Мама ответила: «Да. Ужасно».

Память о людях может сохраняться во внешности их потомков. Если в альбоме есть старые фотографии, можно увидеть, на кого из предков мы похожи. А если фотографий нет? Все фотографии деда Федора уничтожены, поэтому не знаю, как он выглядел. Однажды в детстве я, начитавшись журнала «Пионер», предложила бабушке: «Давай напишем красным следопытам. Может, дедушка Федор жив, и они его найдут?» Как нормальный советский ребенок, я верила, что красные следопыты действительно ищут и могут найти… Теперь понимаю: конечно, не нашли бы. Бабушка ответила: «А зачем?» Тогда я подумала: наверное, это потому, что она вышла замуж за другого мужчину, прожила с ним много лет, и он вырастил маму. И действительно: зачем? Но сейчас думаю иначе. Я заметила, что в нашей семье по обеим линиям у всех серые глаза. Только у мамы карие, да еще у меня непонятного цвета: в середине – карие, по краям – серые. И я думаю: наверное, у деда Федора были карие глаза. Я расплакалась, когда в первый раз подумала об этом.

Так дед «напомнил о себе», дал понять, что значит в моей жизни больше, чем казалось. Интересно: куда же он все-таки делся? По рассказам родственников известно следующее. Бабушка (его жена) каким-то образом узнала, что он «пропал без вести». Я не знаю, что именно и как ей сообщили. И до сих пор не знаю, что с ним сделали. Я узнавала подробности о том, что значит «10 лет без права переписки». Официально человеку давали 10 лет. По имеющимся справкам, деду и дали 10 лет, а после этого он исчез. Очень часто бывало, что, когда 10 лет для осужденных «без права переписки» подходили к концу и надо было что-то сообщить родственникам, им сообщали: за время заключения человек умер в лагере от какой-то болезни. Задним числом оформлялись соответствующие документы. Что тут можно добавить? Семья пыталась найти, но ей велели не искать. И бабушка Нюся писала (в часть?), и ее братья… И получали ответ: «Не пишите». Когда поиск стала вести я, то сначала узнала про «10 лет». Потом, через четыре года, доказав через суд родство, получила сведения из Центра реабилитации жертв политических репрессий Свердловской области: мой дед Федор был там в лагере и умер в лазарете от туберкулеза и авитаминоза. На тот момент его дело еще не было рассекречено. Еще через три месяца я получила копию рассекреченного дела из ФСБ Курской области с протоколами допросов. Такой как будто простой и в то же время пугающий документ. Полтора месяца дед был в заключении, и с ним провели шесть допросов, все об одном и том же. Что делали с человеком полтора месяца, раз за разом вызывая на одинаковые допросы? Какими средствами они добились, что он в конце концов признал вину и расписался? Я получила копии протоколов тех допросов; там же были копии двух документов, где он расписывается, что ему известен приговор. Какой приговор? Мысль о том, что деда могли казнить, меня не оставляет. Узнаю ли я когда-нибудь, правильная ли это догадка? Тема смертной казни волновала и пугала меня с детства. Подростком я постоянно с кем-то вступала в споры, доказывая, что смертная казнь не нужна. Наверное, все время чувствовала: в семье или подозревают, что деда Федора могли казнить, или знают, что казнили. Меня не отпускает мысль, что эта тема «витала в воздухе». Например, как бабушке Нюсе (его жене) могло прийти в голову читать мне, пятилетней, «ведут Антона на расстрел»?