Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 28)
В книгах те, кто не вернулся живыми к живым людям, иногда приходят как привидения, чтобы рассказать родственникам о случившемся с ними. Лет в 13–14 я любила сочинять истории о привидениях и рассказывать о них так, будто сама их видела. Я никогда не верила в привидения, но это было интересно. Однажды летом мы были в совхозе с учительницей химии и вместе с ней пошли гулять в поле. Я рассказала ей историю о привидениях, будучи уверена – она поймет, что это лишь выдумка, фантазия. Но она решила, что я во все это верю, встревожилась и в мое отсутствие попросила девочек не рассказывать при мне страшные истории, так как я очень впечатлительная. Помню, я придумала, а потом рассказывала историю, в которой у меня был друг-привидение, но внезапно исчез. Кто был тот друг? Возможно, мой помощник и защитник. Призрак не вернувшегося с войны деда Федора? Или в нем воплотился собирательный образ исчезнувших родственников? Друг-привидение, который помогал бы разгадывать загадки, среди которых я живу…
Пытали ли деда Федора? А прадеда Семенова? А троюродных дедов-немцев? Тогда я о ком-то из них просто не думала, о ком-то вообще не знала. Но однажды взяла лезвие и порезала себе кисти рук: сделала много-много порезов. Я видела, как появлялись все новые тонкие красные следы, и не чувствовала боли. Потом как могла забинтовала, а в школе стала врать одноклассникам, что провела какой-то опыт по химии и случайно обожгла руки. В конце концов порезы стали заживать, и я сняла бинты. Учительница русского языка спросила: «Испытание силы воли?» – Не знаю. Может, импровизированная пытка. А родители, как всегда, никак не отреагировали. Как всегда, когда случалось что-то пугающее… Тогда я еще не знала, что подростки иногда режут себе руки; обычно это означает очень тяжелые переживания, и физическая боль отвлекает от душевной. Но мне не было больно; и больше я так не делала.
Окружающие по-прежнему считали нашу семью прекрасной, и все странности приписывались только мне. Однажды, когда мне было уже лет 14, наш класс пошел в поход под Бештау. С нами была наш классный руководитель с мужем, и мой папа тоже пошел. Мы ведь благополучная семья, кто бы сомневался! Помню, как на привале мы сидели у костра: кто-то из одноклассников, Галина Георгиевна с мужем, мой папа и я. В том самом месте у родника, где мы когда-то сидели у костра с бывшим узником ГУЛАГа. У местных жителей это было любимое место для пикников. И Галина Георгиевна с мужем стали вспоминать, как я в пятом классе сбежала из дома и пришла к ним. Они стали спорить: говорила ли я, что меня будут бить, или не говорила? Шутили. Смеялись Галина Георгиевна с мужем, смеялся мой папа. Как будто вспоминали чрезвычайно забавный случай…
С папой я связываю еще кое-что. Среди неразрешимых загадок в моем детстве была такая: кто в нашей семье портит вещи? Впрочем, бабушка Нюся предлагала отгадку. Ей как будто еще тетя Нина, наша квартирная хозяйка «на поселке», сказала: «Виктор все портит». Что конкретно могла знать или видеть тетя Нина? А я кое-что видела. На лоджии у нас была протянута бельевая веревка. Как-то выхожу туда, чтобы снять с веревки свои колготки. Потянулась за колготками, а они сверху порезаны: «ноги» целые, а сверху все изрезано. В том месте, где у женщины промежность, все было порезано ножницами – много-много раз. Я почему-то поняла, что говорить об этом никому не надо. Сняла колготки с веревки, убрала, и потом еще пыталась носить – заклеивала, зашивала. Они, конечно, расползались. Здесь интересен еще такой момент: мама все мои вещи знала наперечет; если бы я что-то порвала сама, она сразу заметила бы и стала ругать. А тут стояла тишина. Когда случалось что-то пугающее, стояла тишина… Тогда я была еще школьницей, и те колготки мне очень нравились – плотные светло-серые колготки, я любовалась их цветом и своими ногами в них (колготки их красиво подтягивали). Не так уж часто мне тогда нравилась какая-то одежда на себе. Я уверена, что так порезать женскую вещь – колготки – мог только мужчина. И больше всего пугало, что это нападение – на
Много позже, когда я была уже студенткой, у меня был медовый крем-гель для рук, который мне очень нравился. Я сама его купила, ведь уже получала стипендию, из которой мама оставляла мне 10 рублей в месяц, так что у меня завелись деньги. Это был маленький зеленый пластиковый флакончик. Свою косметику я держала на шкафу. Однажды я достала этот крем и увидела, что у бутылочки грубо, криво срезана верхняя часть. Не крышку открыли, а просто срезали верх вместе с крышкой. Я, как и в случае с колготками, снова испугалась и никому ничего не сказала. Сохранила флакон. Закрывала его, натягивая верхнюю часть на нижнюю. И продолжала пользоваться кремом. Хороший крем… медом пах… Как грубо были порезаны и колготки, и крем. Явно не женской рукой. Это действительно сделал мой добрый папа? А если не он, то кто?..
Страшная догадка о межпоколенческой передаче травмы посещает меня, когда вспоминаю о дедовой медали «За взятие Кенигсберга». Она означает, что он видел много такого, о чем долго нельзя было рассказывать. При его жизни, наверное, никогда. Много изнасилованных, покалеченных, убитых женщин (Рабичев, 2019). В чем именно участвовал дед Петя? Или не участвовал? Этого я, скорее всего, никогда не узнаю. В одном могу быть уверена: Восточная Пруссия на всю жизнь осталась в его памяти. Рассказывал ли он что-то папе? Полагаю, что нет. Я вздрагиваю при воспоминании о колготках и креме. Да, мое восприятие «испорчено» психоанализом (изучала кое-что). Слишком уж эти покалеченные вещи напоминали о растерзанных женских гениталиях и покалеченных мужских. Мог ли папа знать что-то о Восточной Пруссии? Это вполне вероятно. Он мог получить некую информацию посредством бессознательной трансляции. Может, он и не понимал, почему рядом с отцом чувствует себя неуютно, но наверняка замечал негативную реакцию отца при упоминании войны, ее окончания, Калининграда (Кенигсберга). Папа много чем интересовался и добывать информацию умел, если ему хотелось. Скорее всего, он не только чувствовал, но и знал…
Что-то пугающее случалось в моей жизни вновь и вновь. На платяном шкафу в нашей с сестрой комнате всегда были сложены какие-то бумаги и журналы. Однажды я зашла туда вечером в темноте, стала открывать дверцу шкафа, и сверху на меня посыпались газеты и письма. Я вышла из комнаты, чтобы выяснить: кто положил почту на шкаф? Никто не понял, о чем это я. Вернувшись в комнату, включила свет: никакой упавшей почты там не было. В тот вечер у меня была высокая температура… Дед Федор, если ты привидение, может, это были твои письма? И газеты, в которых была неправда? В реальной жизни твои письма, наверное, нигде не сохранились. А найти советские газеты, конечно, можно, ведь они безопасны, потому что надежно скрывают неугодные тайны.
Это был не единственный случай с «привидением». В другой раз (не помню, была ли у меня тогда повышена температура) я тоже вечером в темноте зашла в нашу с Наташкой комнату, собираясь лечь спать. Свет не включала, чтобы не будить сестру. Вдруг в темноте разглядела, что на моей кровати кто-то лежит. На подушке была голова; я нащупала волосы и в испуге выбежала из комнаты. Когда я стала говорить родителям, что на моей кровати кто-то есть и они спросили, кто это, я сказала: «Кажется, мальчик». Может, я потрогала спящую сестру? Маловероятно, что это была абсолютная галлюцинация! А если пофантазировать о привидениях – кто бы мог там появиться? Мой девятилетний дядя Коля? Но ведь призраки бестелесны, и я не могла бы его потрогать…
Моя семья была тоталитарной, как советское общество, в котором за нас делали выбор и после этого все голосовали «за». На одном из комсомольских собраний мне вздумалось «воздержаться». Просто захотелось проверить, что будет, если уж спрашивают, кто за, кто против и кто воздержался. Проголосовать «против» я не рискнула – это было бы слишком. На собрании присутствовала завуч по воспитательной работе. Она заставила меня встать перед классом и объяснить, почему я воздерживаюсь. Завуч обратилась к классу: «Может, она не хочет жить с вами одной комсомольской жизнью?» Мне пришлось мямлить какую-то чушь о том, что я не вполне поняла – за «дальнейшее улучшение» чего мы на самом деле голосуем. В общем, в результате мне расхотелось «воздерживаться» на собраниях до конца своей комсомольской жизни.
Чтобы «воздержаться» дома, тоже требовалось немало мужества, и я делала это нечасто. Вы понимаете, почему я в 16 лет не дала маме проколоть мне уши? Родители подарили мне серьги: как я мечтала – серебряные. Я поехала прокалывать уши, но на двери единственного в городе косметического кабинета висел огромный замок. Но я ведь так давно мечтала надеть серьги… Пришла домой и попросила маму проколоть мне уши. Мама сначала достала иглы. Перебрав все, выбрала «цыганскую» (то есть огромную). Задумалась и стала ее рассматривать. Потом сказала, что надо зажечь конфорку и прокалить иглу на огне. И тут я поняла: нет, не дамся. Заперлась в ванной и проколола уши сама. Правда, той самой «цыганской» иглой. Возможно, читатель подумает: мама, наверное, хотела всего лишь продезинфицировать иглу на газовой конфорке, перед использованием она бы ее остудила. Не уверена… Зная маму, я тогда сильно испугалась.