Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 26)
Моя мама тоже старалась оградить нас от влияния других людей. Она не запрещала общаться напрямую, просто отзывалась о родственниках, соседях, учителях так, что становилось трудно им доверять. И верить, что они хорошие люди, было трудно. И узнавать потом, что думают люди о таких методах воспитания и такой заботе, тоже удавалось с трудом и не сразу. Что думала мама о Сталине? Она как-то сказала мне, что он ей нравился. Да и сейчас Сталин многим нравится, он как будто вошел в моду. Если представить, что в нашей семье кто-то играл роль Сталина в Советском Союзе, то, конечно, это была мама. (Кстати, тоталитарное государство тоже изолирует своих граждан от окружающего мира, опуская «железный занавес».)
Когда я уже давно была взрослой, папа сообщил мне, что все время ждал одобрения мамы: «Я уже начал избавляться от друзей». Вот, мол, с одним Олегом расстался – теперь надо еще с другим. Конечно, он ждал, что это одобрит мама. Помню, как она однажды с презрением передала мне слова папы: «Но я же ради тебя перестал к ним ходить», – речь шла о его родителях. Действительно, года два или три мы к ним не ходили вообще. Да и потом ходили очень редко. От папы ожидалось, что он согласится с маминой аксиомой, согласно которой его родственники – плохие люди, и порвет с ними. Папа, наверное, часто подчеркивал: «Смотри, на что я пошел для тебя». А мама усмехалась: он, мол, еще ставит это себе в заслугу. Как будто что-то большое сделал. Расстался ли папа со вторым другом Олегом, я не знаю. Впоследствии они общались, это точно. У папы друзья были всегда.
Когда в отношениях родительской пары присутствует насилие, возникает риск, что дети, повзрослев, построят отношения по тому же образцу. Таким образом, контроль и агрессия в отношениях тоже становятся предметом межпоколенческой передачи. Дети могут наблюдать насилие в родительской паре (одна знакомая женщина, вспоминая детство, говорила: «Когда отец бил маму, я думала: “Лучше бы он бил меня!..”») или подвергаться насилию сами. Они могут страдать от действий родителя-насильника или родителя-жертвы (у которого в абьюзивных отношениях тоже накапливается злость).
Наше общество многократно травмировано. Причем часто не в одном поколении, а поколение за поколением. Гражданская война, красный и белый террор (хотя мало кому рассказывали об этом в семьях); голод 1920-х; раскулачивание; голод 1930-х. Тем временем росло количество политических заключенных. Вторая мировая (Великая Отечественная) война; депортации народов… Все эти события означают огромное количество семей с историей травмы.
Итак, я на себе испытала переданное в роду (по крайней мере, по материнской линии) насилие. Дома со мной без конца воевали, и чем старше я становилась, тем воевали больше – теперь это была большая война. Чаще всего меня «гоняла» по квартире мама. «На Квартале» у нас была большая квартира, целых четыре комнаты. Папы часто не было дома.
Он постоянно ездил в командировки; находил их себе сам, снова и снова просился в командировку. Однажды съездил на конференцию по дизайну и потом много раз вспоминал эту поездку, как хороший анекдот. У него в институте спросили, что такое дизайн, и изобретательный папа сказал: «научная организация труда». И его командировали на эту конференцию. Когда он был дома, а мама меня «гоняла» (то есть бегала за мной по квартире, ругала и била), он просто старался уйти в сторонку. Запирался у себя в комнате («папин кабинет»). Мама яростно врывалась туда с криком: «Хочешь остаться хорошим? Иди воспитывай свою дочь!» И тогда он выходил и тоже меня «воспитывал». Помню, как он кричал:
«Я буду тебя уважать, когда ты перестанешь быть ничтожеством!» Если его не было дома, я часто, удирая от мамы, забегала в его комнату. Его рабочий стол немного отстоял от стены. Если мне удавалось до него добежать, стол становился моим укрытием: я по одну сторону, а мама по другую.
Главное, не дать ей сократить расстояние между нами. Мама шаг вправо – и я шаг вправо. Мама рычала: «Выходи, убью!» Я, конечно, не выходила. Кто бы вышел в ответ на такой призыв. Так папа все-таки оказывался моей «защитой»… хотя бы когда его не было дома. Правда, когда он уезжал в командировку, мама меня «гоняла» намного больше. Наверное, папино присутствие все-таки немного ее сдерживало. Возможно, она начинала сильнее злиться, потому что он сбежал от нее в очередной раз.
Одна женщина рассказывала мне, как в детстве ее избивала мать. «Понимаете, она не просто била, она меня как человека уничтожала!» У нее был «добрый папа». Я спросила, знал ли он о насилии. «Конечно, не знал, – был ответ. – Он бы ее за это просто убил!»
А вот история девочки-подростка, которая без спроса взяла деньги. Когда отчим узнал об этом, он кричал, а потом душил ее. («Нет, я не испугалась. Я ведь знала, что он меня не задушит. Но как он мог?!») Девочка была в шоке. Придя в себя, позвонила родному отцу… чтобы признаться в том, что сделала! Папа ее мягко пожурил, объяснил, что воровать у родителей плохо, и она ему пообещала, что больше так делать не будет. Почему она не сказала отцу, что отчим ее душил? – «Я не хочу, чтобы у них с мамой испортились отношения. Они нормально общаются по телефону». Вероятно, девочке на самом деле хотелось пожаловаться, но она не решилась.
Почему эта девочка, как и та женщина когда-то в детстве, не жаловалась, хотя, кажется, было кому? У обеих находилось объяснение. Действительно, ребенку бывает важно не испортить отношения между родителями. Другие причины могли не осознаваться. Прежде всего – чувства самого ребенка, которые могли его напугать. Это могла быть проекция, когда «доброму родителю» приписывается справедливый гнев «ужасной, разрушительной силы», который испытывает сам ребенок. И этот гнев может навсегда поссорить папу с мамой (в случае девочки – разведенных родителей). Взрослая женщина выразила этот аспект ярче. Она сама порой ощущала такой гнев, что иной раз готова была убить! А это пугает не на шутку. Есть еще одна, часто неосознаваемая, причина молчания ребенка-жертвы: если рассказать кому-то о насилии, можно разрушить веру в то, что «добрый родитель» его защитит. Часто именно так и происходит, если дети жалуются. Ребенка начинают убеждать, что применивший насилие родитель не так уж плох, что он не хотел, что ребенок сам виноват и т. п., или просто проигнорируют сообщение. Горькая правда о «добрых родителях» в семье с жестоким обращением заключается в том, что на самом деле, они молчаливые сообщники (Форвард, Бак, 2022).
Сьюзан Форвард и Крейг Бак пишут о матерях девочек, подвергающихся сексуальному абьюзу со стороны отца или отчима. Однако то же самое можно сказать о любом абьюзе в семье в отношении ребенка и о родителе, который это игнорирует. Мы помним: бессознательная трансляция (передача) существует, и не может быть, чтобы эти родители совсем ничего не почувствовали. Но они в тревоге закрываются от осознания правды…
Я мечтала о побеге из квартиры с духом диктатора Сталина и давно собиралась в путь. Держала за дверью в папином кабинете свой старый рыжий портфельчик, набитый необходимыми вещами. Впрочем, самого главного для побега в этом портфельчике не было – там не было ни копейки денег. Карманные деньги мне не давали. Один раз я сказала маме о том, как мне стыдно из-за того, что многие одноклассники меня угощают, а я – никого. Мама ответила на это: «У тебя нет гордости. Я бы на твоем месте сидела одна в классе и никуда ни с кем не ходила есть». Она рассказывала о моем папе: родители не давали ему карманных денег, когда он был студентом; у него не было денег на трамвай, и он ходил в институт пешком; мама сама покупала ему билеты в кино. Потом мама и папа поженились, и уже она сама не давала ему карманных денег. Каждый раз, когда наступали праздники – 8 Марта или ее день рождения, – в квартире повисало тяжелое, давящее молчание. Все чувствовали себя виноватыми, потому что не купили подарок маме. Когда я была уже старшеклассницей, я сказала ей: «Ты ведь забираешь у него всю зарплату». Она выдавала ему деньги только на трамвай и сигареты. Мама ответила: «Если бы он хотел меня поздравить, он бы месяц не курил и купил мне подарок». Таким бывает
И вот однажды мой побег состоялся спонтанно. Папа тогда был в командировке, а я получила в школе замечание в дневник. Идти домой, где была одна мама, я очень боялась. Я вышла из школы и направилась прямо по улице, в конце которой было кладбище. Оно меня не пугало; дети, жившие «на Квартале», иногда там гуляли. В тот день была сырость и грязь, и на кладбище – никого. Я шла по аллеям, читала надписи на могилах, смотрела на портреты и годы жизни, отмечая мысленно, сколько лет прожили эти люди; подбирала истрепанные искусственные цветы и листья с венков, и, если с какой-то могилы отвалилась часть венка, я возвращала ее «хозяевам», говоря вслух: «Возьми, это твое». Пройдя мимо могилы прабабушки Кати на краю кладбища, я вышла за забор, пересекла грузовой аэропорт и оказалась в Новопятигорске. Там я вспомнила, что в этом районе живет мой классный руководитель Галина Георгиевна, и побрела наугад по улицам, пытаясь найти «Галину», чтобы попросить ее о помощи. К тому времени я уже устала, денег не было, и, разумеется, ночевать было негде. Я знала, что Галина Георгиевна живет на улице Школьной. Нашла Школьную; там были двухэтажные дома, а у дверей подъездов – списки жильцов. Я отыскала классного руководителя по фамилии и появилась у нее на пороге.