Татьяна Линчик – Мама, я тебя люблю. О внутренней силе и бесконечной любви (страница 7)

Совершенно ошеломленная, но из-за многих бессонных ночей и дней обессиленная, спрашиваю испуганно и одновременно устало:

– Что это значит, чем он болеет?

– Диагноз не так легко поставить, но мы подозреваем, что это острый лейкоз.

Я не знаю, что можно сказать в такой ситуации. Меня придавливает тяжелый груз этих слов, и я ничего не могу вымолвить. Покрепче обнимаю своего малыша и возвращаюсь в палату в абсолютном ужасе. Беру телефон и отправляю сообщение мужу, как будто на автомате. Мы оба до конца не понимаем, что значат эти слова. Но договариваемся, что другая больница это, наверное, лучше, ведь здесь Платоше даже кровь перелить не могут. И ужас от встречи имени нашего ребенка и переливания крови в одном предложении парализует.

Мы вдруг оказываемся в совершенно другом мире. Где не ждем, что сейчас малыш быстро поправится, и все станет как раньше, в этом мире царит страшная и пугающая болезнь под названием «лейкоз». Мы хотим выжить.

В ожидании переезда в другую больницу и с новой пугающей информацией время невыносимо медленно тянется. С ребенком на груди я листаю страницы интернет-сайтов, ищу, что значит «острый лейкоз» и что с этим делать. Читаю симптомы, варианты лейкозов. И все, что я нахожу, не радует меня. Там не написано, что это быстро проходит. Это онкология. «В раннем возрасте встречается крайне редко и наиболее вероятен летальный исход». Мои глаза не хотят это видеть, мозг тут же ищет противоположные аргументы и поясняет мне, что там не сказано, что умирают все, значит, шанс есть.

За нами приехала машина. Вещи собраны, мы одеты. В туманном состоянии с ребенком на руках выхожу на воздух. Смотрю на все, как будто со стороны. Мозг не успевает усваивать происходящее и продолжает переваривать статьи, которые я прочитала.

Из инфекционной больницы нас везли на «перевозке». Так назвал этот автомобиль сопровождающий фельдшер. Внешне от скорой помощи не отличается, но не имеет права включать сирену и мигалки. Но, похоже, состояние моего ребенка не считается критическим, поэтому нам заказали такой способ транспортировки. И скорая была ни к чему.

Тем временем малыш бледный, как простынь, и слабый, как никогда.

Какие только ужасные мысли не приходили мне в голову. Очень страшно. Я смотрю на своего малыша, он утомился и уснул. Хорошо, что спит, но плохо, что у него такая сильная слабость. Наклоняюсь к его лицу и слушаю дыхание. Я тоже очень устала и хотела бы сбежать с ним туда, где он здоров, где мы вместе и нет никаких болезней и скорых. И там бы мне хотелось хорошенько выспаться – от переутомления я стала совсем заторможенной.

Мы выехали в сторону центра Москвы, в многопрофильную детскую больницу с отделением гематологии, реанимацией и инфекционными боксами. После шести часов вечера, в будний день, в час пик. Вопрос о переводе Платона решался с раннего утра и до самого вечера, хотя ему требовалось срочное переливание крови. Но эти нестыковки пока еще не дошли до меня, только спустя время я анализировала то, что происходило.

Мы ехали через центр города, вероятно, чтобы минимизировать пробки, но это было невыполнимо. Фактически мы почти и не ехали, скорее всего, пешком этот путь можно было пройти за то же время.

Платон, обессиленный, спал у меня на руках, он был одет в теплую зимнюю одежду, и чтобы ему было не жарко в машине, я расстегнула застежки на конверте и комбинезоне и немного распахнула его. Совершенно потерянная и подавленная смотрела в окно, крепко прижимая к себе любимого малыша. Кажется, я застряла между мыслями и реальностью и где-то из середины смотрела на происходящее. Растерянная, испуганная и абсолютно опустошенная.

Эта поездка врезалась в мою память, и ее не стереть. Мы медленно двигались мимо самых узнаваемых мест столицы, даже проехали восхитительный ресторан, в котором всего чуть больше года назад отмечали день нашей свадьбы, и тогда нам казалось, что счастье будет вечным. А гости желали нам скорее родить малыша. Сейчас же я смотрела на высокие арочные окна ресторана из своей новой реальности, в которой думала только о том, чтобы моему мальчику стало лучше.

И даже когда Платон начал плакать, а потом уже громко кричать, смотря в одну точку, а я разрываться от тревоги, мигалки не включились. Фельдшер, которая нас сопровождала, спросила, не беспокоит ли его животик. Но я знала, что он обычно так не кричит. Тут что-то другое. Я просила включить сирену и ехать быстрее. Но мне ответили, что это не положено, и мы поехали дальше без специальных сигналов. Сначала я требовала и ругалась, параллельно пытаясь хоть как-то помочь крохе. Дула на него, предлагала соску, а потом прижала его к себе и плакала от безысходности, даже не пытаясь вытирать слезы. Они катились по щекам, падали на его зимний комбинезон и скатывались на пол.

Второй эпизод с той же фиксацией взгляда случился на подъезде к больнице. В окно я видела корпус отделения, в которое нас привезли. И снова никто не обратил внимания, а я еще не знала, что так выглядят судороги у младенца.

Затем нас оформляли в инфекционный бокс. Время тянулось, и вот, наконец, мы вошли в комнату, я поставила пакет с вещами на пол, положила Платона на пеленальный столик, чтобы наконец-то снять теплую одежду, и посмотрела по сторонам.

Это была галерея комнат со стеклянными стенами. Зайдя в первую, можно разглядеть, что происходит в последней. Пациенты и ухаживающие родители находятся внутри, как в аквариумах с двумя прозрачными стенками. И под постоянным наблюдением. Действительно, интересная задумка, хорошо видно, кто и как себя чувствует. Я надеялась и верила, что здесь наконец-то нам помогут.

После заселения в палату к нам зашла врач-гематолог, взглянула на Платошу, он очень беспокоился. Я полностью его раздела, доктор осмотрела малыша, из-за ничтожного количества тромбоцитов она искала синяки или петехии. При таком малом показателе это очень частое явление. Но у моего малыша не было ни одного синячка. Они были только на подушечках пальчиков, из которых брали кровь. 2

После осмотра врач ушла, и мы остались вдвоем. Я думала, что сейчас мы немного освоимся, начнется лечение и жизнь наладится.

Принесли прозрачный медицинский пакет с тромбоцитами, медсестра поставила катетер в крошечную Платошину ручку, к катетеру подсоединили капельную систему для переливания. И донорские тромбоциты начали поступать в кровь моего ребенка.

Платон плакал и беспокоился. Я все время держала его на руках, он неистово сосал то пустышку, то грудь.

И тут снова такой же приступ, как в машине. Истошный крик, взгляд в одну точку.

С ребенком на руках, подключенным к системе, вместе со стойкой, к которой все это крепилось, я бросилась к двери. Открыла и против всех правил закричала в коридор с ужасом в глазах:

– Помогите! Моему ребенку плохо!

Медсестра подошла к нам.

– Может, у него животик болит? – невозмутимо произнесла она.

– Это точно не животик! Позовите врача! Пожалуйста!

Спустя пару минут в палату вбежали две девушки в синих куртках. По всей видимости, врачи. Платон продолжал кричать и смотреть в одну точку.

Все это время после осмотра мой малыш был одет только в памперс, я держала его на руках завернутого в наш плед со звездочками и сонными золотыми мишками в колпаках. Потому что в палате жарко, а у него была повышенная температура, к тому же он постоянно плакал, и я решила не мучить его одеванием, а прежде успокоить на руках и после капельницы переодеть.

Как только врачи увидели Платона, они набросили поверх пледа толстое одеяло с кровати, схватили его в охапку и убежали прочь.

В воздухе повисла страшная гнетущая тишина.

В растерянности я села на кровать и зарыдала. Что делать? Куда его унесли? Что с ним? Можно ли мне туда? Или я должна ждать здесь? Меня разрывали эти мысли. Мне хотелось быть с ним рядом, все произошло очень быстро, было страшно подпустить к себе мысль о том, где он.

Не прошло и пяти минут, в палату вошла женщина. Сотрудница больницы.

– У нас в отделении только с детьми можно находиться. Вам тут нельзя оставаться.

На улице была зимняя ночь. Морозно, но совсем бесснежно.

Все наши с Платоном вещи, бутылочки, памперсы, детскую одежду, я быстро собрала в пакет и вынесла из палаты, поставила возле входной двери и вышла на улицу.

Темно и только слабый фонарь освещает территорию больницы.

Мне нужно найти малыша.

Я шла куда-то вперед. У редких встречных людей спрашивала, где найти реанимацию.

Мимо зданий, лабиринтами улочек, я пришла к новому корпусу, в котором находилось отделение интенсивной терапии.

Глава 6. Точка невозврата

Вся ночь у двери реанимации. Через некоторое время приехали муж со свекром. Спрашивали. Говорили. Волновались. А я так и продолжала сидеть под дверью и каждый раз вздрагивать и сжиматься, когда она открывалась. Но глубоко внутри, где поселились страх и тревожность, я чувствовала – он рядом. За несколькими стенами и палатами. Я чувствую – он со мной.

Разум же рассуждал логично. Ночь не вечна, время идет, и это хорошо. Время течет. Мне ничего не сообщают, проходят мимо. Значит, Платоша жив.

Время тянется. Оно вообще будто остановилось. Успевает пройти поток самых разных мыслей, и проявляются целым спектром все страхи. Жуткие картины посещают мою голову, как могу отгоняю их, пытаюсь вспомнить хорошее, нарисовать счастливое будущее, где мы играем в песочнице, где сын обнимает меня или впервые едет на велосипеде…