Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 54)

— Не пророчь!

Илья отмахнулся, позволяя себе сесть — он еще был отчаянно худ и слаб после проклятья:

— Это не пророчество. Это предсказание с вероятностью в 60 %. Есть еще 40 % за то, что быть Елизавете Павловне императрицей, а ты с вероятностью в 50 % то оказываешься заграницей, то только в гридях. Соколову в этом варианте не жить — его уберут, как только ты попытаешься объявить о помолвке. Воздух еще несвободен, его артефакт неизвестно в чьих руках. Так что ходу, ходу! Что и кого мы ищем?

Саша упрямо качнул головой:

— Ты точно не пророчишь?

— Обижаете, ваше императорское высочество! И нет, я не пророчу. Рад бы сказать сразу правильный вариант, но я его не вижу.

— И хорошо, что не видишь. Жить надо своим умом.

Саша подошел к Лизе. Он сел на корточки перед ней, заглядывая в глаза:

— Все будет хорошо. Мы найдем младших княжон и одна из них займет престол. Не волнуйся.

Она кивнула, поджимая губы и заставляя себя думать:

— Ма… — Лиза поправилась, вспоминая, что Матвея восстановили в роду: — Илья, только не переусердствуй… Рассчитывай свои силы. Нам надо найти сбежавший из Суходольска магический зверинец Шульца.

Она встала, поднялся и Саша, помогая ей снять шинель. Лиза уверенно направилась к новой карте, уже висевшей на стене вместо карты Идольменя. Хорошо иметь пророка… Точнее предсказателя в помощниках.

Илья тоже подошел к карте, напоминая:

— Я не пророчу. Поэтому надо задавать вопрос с вероятностью в два варианта. Иначе я ошибусь.

Саша кивнул, замирая перед картой:

— Европа или Азия?

Илья закрыл глаза, прислушиваясь к себе:

— Европа.

Саша задумался, вглядываясь в карту. Тут двумя вариантами не обойтись:

— Север или запад?

Илья даже рукой прошелся по карте, все так же с закрытыми глазами:

— Запад.

— Север или юг?

— Север.

— Германская империя или Австро-Венгрия?

— Германия.

Саша кивнул и принялся рассматривать карту, ища возможные пути из Суходольска на запад. Илья открыл глаза и тоже уставился на карту. Саша выдвинул из-под ближайшего стола стул и помог Лизе на него сесть — искать зверинец придется еще долго, перебирая город за городом, чтобы отследить возможный путь Шульца. Причем еще придется проверять его, кромежем переправляясь в города и ища подтверждения предсказаниям Ильи. Дел невпроворот, но они должны справиться.

Зверинец нашелся уже в темноте, когда служба закончилась, но ни Илья, ни сама Лиза никуда уходить не собирались. Про Сашу и говорить нечего. Из Сыска на помощь пришли Владимир и старательно изображающий обиду Демьян, впрочем, его перспектива найти одну из Великих княжон окрыляла сильнее похода на полоза. Из опричнины помогали Иван Вихрев и Найденов.

Отчитавшись перед Соколовым по кристальнику, получивший ордер на обыск Саша повторил последние инструкции, которые сводились к одному:

— Демьян, поменьше восторгов, побольше профессионализма. Я еще не забыл, как ты разозлил берендея в лесу под Сосенками. Так что думай, что говоришь.

Остальным и так все было ясно. Лиза была благодарна, что ей не дали отдельные инструкции. Все же Саша уважает её и её право нести службу. Они кромежем шагнули в лес куда-то под Псковом, где на большой поляне стоял уже знакомый маггрузовик с фургоном. Лиза не удержалась, выпуская Сашину руку и первым делом заглядывая в темное нутро фургона. Аквариума там не было, как не было, вроде, и Анны с Еленой. Они с Сашей где-то ошиблись в рассуждениях.

Глава двадцать пятая, в которой выясняется, что Шульц чист перед законом аки слеза младенца

Катя сидела в кресле и тревожно вслушивалась в тишину. Та давила на уши, заставляя вздрагивать от любого шороха, глухо доносящегося через зашторенные на ночь окна. Шуршали шины магомобилей; резко, пугая до холода в сердце, звучали клаксоны; то и дело взрывался смех — кто-то веселился и продолжал жить.

Она тоже сможет. Она перешагнет через предательство деда, она выйдет на службу, она извинится перед Максимом за то, что дед испортил ему жизнь и карьеру, она справится. Только надо заставить себя двигаться и думать. Самое главное то, что Елизавета Павловна её поняла и простила.

Нужно двигаться дальше. Она обвела глазами огромную гостиную, в которой сидела, забившись в самый дальний угол. Темнота пугала, словно она опять маленькая девочка, но и зажечь свет она не могла — тогда вспоминался яркий свет допросной.

Катя снова сжалась в комок, укрываясь пледом с головой. Город за стенами квартиры продолжал жить, не зная каких сил стоило Кате добраться из больницы до дома и не сгореть от страха и стыда.

В Муроме, когда сорвалась помолвка с Максимом, ей было легче — она тогда знала, что ни в чем не виновата. Сейчас груз предательства давил на плечи, заставляя прятаться. Она даже презрение из-за огненного змея пережила бы — знала, на что шла и ради кого… Нет, ради чего — тогда она думала, что спасает Отчизну. Собственное предательство пережить труднее. Нести его в сердце и идти при этом с гордо поднятой головой у неё не получалось.

Шорохи в доме затихали. Соседи ложились спать. Катя вздохнула, пытаясь выпрямиться. От этой квартиры придется отказаться — не с её жалованием тут жить. Значит, надо искать новое жилье и потихоньку начинать собирать вещи. Теперь от много придется отказаться. Госпожа Даль не может себе позволить привычную жизнь.

Одно утешает — чин коллежского асессора она заслужила сама. Его не отберут. Она осталась дворянкой, а вот её детям придется трудно — начинать почти с низов этой жизни… Разночинцев общество не уважает. Впрочем, какие дети, она и замуж-то не собиралась — безродных, отрекшихся от предков замуж не берут. Кому они нужны — те, от кого даже родственники отвернулись? Обществу все равно, что Катя сама отказалась. Она знала: дед упрямый и упорный. Он убедит свет, что это он отказал Кате в праве на имя.

В дверь позвонили. Так не вовремя — Катя не была готова кого-то видеть. Ей не до гостей сейчас. Горничную она рассчитала еще днем, когда приехала из больницы, так что никто не пойдет и не откроет дверь. Кати дома нет. Под дверью кто-то потоптался, потом раздался шум удаляющихся шагов. Все правильно.

Снова воцарилась тишина.

Время замерло: от мысли забиться и ни о чем не думать до мысли наконец-то встать, включить свет и двигаться пролегла целая вечность.

В дверь опять позвонили. Дверной звонок противно визжал, ударяя по ушам. Катя ладонями их закрыла, но визг проникал и ввинчивался в мозг даже через них.

И снова тишина. Катя только убрала ладони от ушей, как дверь вздрогнула под дробью ударов. Потом присоединился голос — встревоженный, слишком громкий для этого вечера:

— Екатерина Андреевна! Откройте! Я знаю — вы дома! Я уточнял у дворника — вы приехали из больницы! Считаю до трех и выбиваю эту грешную дверь!!!

И откуда в педантичном, умеющим скрывать свои чувства Максиме взялась такая экспрессия?

— Катя! Раз!

Она заставила себя встать и держать осанку.

— Два!

Только такой мелодрамы в её новой жизни и не хватало. Она дошла до двери и открыла её под грозное:

— Три!

Максим в своей голубой форме жандарма, весь какой-то всклокоченный и совсем не напоминавший лощеного офицера, зажав букет с розами под мышкой, шагнул в комнаты и почему-то обнял Катю, крепко прижимая к себе. Дверь захлопнулась за ним с оглушающим грохотом. Как водевильно и глупо.

— Сейчас… Пару секунд, Катюша… И я возьму себя в руки. Только сейчас вырвался со службы. Весь день был как на иголках — мне Громов все о тебе рассказал. Думал, с ума сойду, пока доживу до вечера.

Она обмякла в его руках, словно стержень, заставлявший держать гордо плечи, из неё выдернули.

— Максим… Яковлевич…

Его руки были такими нужными сейчас, но она помнила — он отказался от неё, когда она была княжной, сейчас она вообще никто. Он шептал:

— К черту все! Катенька, я рядом, я по-прежнему люблю тебя и никогда не забуду. Позволь мне быть рядом с тобой — хотя бы сейчас, когда тебе сложно.

— Максим, я же «Катеринка».

Он буквально прорычал в потолок, окончательно теряя самообладание:

— Да когда ты уже поймешь, что я так не мог тебя назвать!

— Дед…

— Твой дед, когда я пришел свататься, с порога мне заявил, что не таким нищим крысам, как я, просить руки княжны Дальногорской. Что зуд в штанах зудом, прости за такие подробности, а княжну мне не прокормить и вообще её не для меня растили. Я же сказал, что ты не «катеринка», которую думают кому удачнее сунуть, а взрослая и самостоятельная барышня, которая сама может решать свою судьбу. Полагаю, тебе сказали совсем иное. Катенька…

Она призналась куда-то ему в грудь:

— А я от рода отказалась. Я теперь никто. Я еще и Елизавету Павловну предала. Я теперь никому не нужна.

— Я знаю одну нищую крысу, которой ты всегда будешь нужна. Только скажи «да!»