Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 50)
Саша, подхватывая Калину на руки, чтобы кромежем отнести в больницу, только и сказал:
— Уши береги — в этот раз точно оторвут.
— Е…рун…да… — возмутился Калина.
— Ты что-то серьезнее сокола натворил?
Калина смутился, пряча глаза от Лизы и Саши:
— Вам… луч…ше… не… знать…
Глава двадцать третья, в которой дело об убийстве девушек рушится с треском
Из-за люминала дико клонило в сон, только Алексей знал, что ему пока нельзя. Мышцы продолжало дергать, как будто организм еще перестраивался. Боль в костях и порванных мышцах медленно, словно нехотя затихала. Сейчас главное — не заснуть. Дел невпроворот. Во рту стоял соленый, металлический привкус — Елизавета-свет Павловна горазда разбрасываться своей кровью налево и направо.
В горле клокотала чистая ярость, а вовсе не песок и вода, как говорил Шолохов, обещая повторное, так называемое сухое утопление, если Алексей сбежит из больницы. Перед глазами, стоило на секунду зазеваться и смежить веки, тут же начинал плыть медленный хоровод из десятка Наташ. И все они лживые — это он только сейчас понял. Обманул его водяной, обещая вернуть её душу, если он угадает, которая Наташа — настоящая. Жаль, что попытался выбрать — тогда в нем проснулась дикая нелепая надежда — спустя столько лет поисков он все же её нашел, и где! В Идольмене, куда ни разу за это время не ходил и не искал её тут. Точно — заповедник чудес, только эти чудеса не про него. Надо было понять — водяной её не отдаст. Надо было принять — Наташа не для него. Надо было сказать, что её там в хороводе нет. Сглупил. Хотя еще есть возможность все исправить.
— Докла… ды… вай… — слова еле пробились через раздраженное, раздираемое песком и илом горло.
Сашка тут же скривился — он всегда так:
— Тебе надо отдыхать.
— Докладывай! — сумел прорычать Алексей, тут же заходят в кашле. Он кашлял, кашлял и кашлял, выворачивая легкие, пока не пошла вместе с мокротой кровь, пока не хрустнуло что-то в боку, ломаясь. Видимо, ребро не выдержало.
Лиза подалась к нему. В её глазах плескалось непонимание — видимо, она так и не поверила в живучесть опричников. Все это знают, даже доктора. Или особенно доктора?
Он на миг смежил веки, и, кажется, все же провалился в сон, потому что внезапно в горло снова полилась теплая кровь — не него. Лиза опять не удержалась, еще и как маленького стала гладить по голове, поддерживая под плечи:
— Пей, пей, упрямец!
Она не знала, что он подвел её и не забрал со дна душу её старшей сестры.
— Опаньки… Я… был… шут… — все же просипел он, откидываясь на подушку.
— Это повышение, Алеша.
— Не смотри так… Я не умру… У меня дело… незаконченное есть…
Сашка не так его понял — принялся докладывать про Лизин плен, про императора, про полоза, про потери в Опричнине, про собранную мёртвую кровь, которую не успели никуда отправить из «Орешка»… В середине доклада Алексей понял, что теряет нить событий и кивнул:
— Ты за меня… Понял?!
— Понял, — пробурчал Сашка. Было видно, что он тянул его лямку и без указаний «отдельных рыжих». Стало обидно — без него ничего не рухнуло. И в тоже время тепло — уже не рухнет. Лиза не позволит. Стало быть, у него еще есть шанс побороться за душу Наташи, артефактов-то из Сосенок два. Один он по глупости потерял, второй он соберется силами и добудет.
— Я… Наташу… не смог… найти… — он снова зашелся в кашле, и Лиза не выдержала — умчалась куда-то из палаты. Пришлось просить прощения: — виноват… Передай, хорошо?…
Саша лишь кивнул ему в ответ. Не нашел слов. Видать, жалкое зрелище он сейчас — обескровленный и измотанный болью. А когда-то его назвали головорезом. Всего неделю назад или чуть больше.
— Это тебе… мстя… За сентябрь… Понял?.. Ты тоже… хорош… нервы… мотать…
Алексея, отправляя почти в небытие, скрутил очередной приступ кашля. Он кашлял, кашлял и кашлял, не в силах сделать вдох. В глазах резко потемнело, в ушах шумел Идольмень, зовя к себе. Только надо помнить, что из койки не шагнуть на его берег. Надо сперва найти артефакт и только тогда шагать в распахнутые объятья Наташи.
Алексей был белее подушки, на которой лежал. Этот рыжий головорез, нахал и шут оказался куда как смелее её — он шагнул в Идольмень, туда, куда сама Лиза побоялась пойти. Только и пыталась приказать воде явиться к ней на мостки. А Калина пошел и, судя по цвету кожи и по катастрофической кровопотере, дал воде свободу.
Лиза вылетела в коридор и рявкнула, зная, что её услышат:
— Шолохова! Живо сюда!
Из-за стола на медицинском посту вскочила и помчалась в ординаторскую молоденькая медсестра. Только накрахмаленные длинные юбки и шуршали.
Лиза поджала губы — она помнила, как лечили её, и видела, как лечили сейчас Алексея, а ведь он — глава опричного сыска! Он не последний человек в стране. Человек! Может, дело привычно в этом — не видят в кромешниках людей, только псов.
Из ординаторской вальяжно, явно оценивая состояние Лизы и видя, что с ней ничего дурного не происходит, вышел Шолохов. Он неспеша направился к ней, утешающе хлопая по плечу медсестру.
Лиза не выдержала и принялась выговаривать еще до того, как он подошел:
— Роман Анатольевич, это как понимать?!
— Что-то случилось?
— Почему. Вы. Не. Лечите Калину при помощи эфира, как лечили меня?
Он удивленно посмотрел на неё.
— Я лейб-педиатр, — сказал он очевидное и улыбнулся добродушно, словно она ничего не понимающее дитя. — Калина получает все необходимое ему медикаментозное лечение. Эфир ему не положен по статусу.
Лиза прищурилась:
— Вы сейчас же пойдете и пролечите его эфиром.
Шолохов принялся пояснять, словно это интересовало Лизу:
— Я лейб-медик, я действую по инструкции. Я обязан держать необходимый запас эфира на случай болезней императорской семьи. Если не дай Бог что-то случится с вами…
Она перебила его:
— …то есть лейб-терапевт и лейб-хирург. Вы сейчас же пойдете и пролечите Калину так, словно лечили бы меня.
— Я не…
Закипая от гнева и понимая, что она его себе не может позволить — приказывать надо на трезвомыслящую голову, Лиза напомнила:
— Сейчас в императорской семье нет ни одного ребенка! И ближайшие девять… — Она поправилась, вспоминая о посте: — десять месяцев не будет, как минимум. Привыкайте — отныне протоколы лечения заболеваний одинаковы для всех сословий: от крестьян до императора. Это войдет в мой манифест на воцарение. Абсолютно одинаковы. Потому что раскол и разруха в стране начинается именно тут — из-за разных подходов.
— Но Елиза… — Шолохов осекся, вспоминая, что она теперь императрица, хоть еще и не венчаная на царство. — Ваше императорское величество…
— Я все сказала. Если нужна царская кровь — телефонируйте в любой час дня или ночь. Даже если она нужна не Калине!
Шолохов удивленно хмыкнул, снова оценивающе посмотрел на Лизу и впервые за все время знакомства с ним неуверенно пробормотал:
— Я передам коллегам… Не волнуйтесь, ваше императорское величество…
— Я голову с вас сниму, если узнаю, что я могла помочь, а вы постеснялись ко мне обратиться!
Он предпочел с поклоном пройти в палату, дверь в которую перед ним предусмотрительно открыл Саша. Лиза, пытаясь унять грохочущее в груди сердце, чтобы оно не пробило грудину, подала руку Саше, как всегда спрашивая:
— Ты или я?
Кажется, голос её все же не подвел — звучал спокойно, а не гневно или дрожаще. Сколько еще раз ей придется кричать и доказывать свою правоту вот таким Шолоховым, уверенным, что действуют правильно? И сердце ухнуло куда-то в живот — сколько раз она будет ошибаться, думая, что поступает правильно? Но в этот раз же точно было правильно! Протоколы лечения должны быть одинаковыми для всех.
— Я, — отозвался Саша, утягивая её в кромеж, рассыпающийся сотней ярких искр.
Лиза до сих пор не могла унять удивления — света в кромеже стало на порядок больше, темная завеса Нави больше не пугала и не притягивала к себе. Она даже не распахивалась, чтобы приманить ложными обещаниями.
Саша притянул её к себе, поцеловал привычно в лоб и принялся шептать:
— Алешка сильный, он выкарабкается. Не бойся, не волнуйся за него. Он выздоровеет.
Лиза пробурчала ему в черное, чуть колючее сукно чиновничьего мундира:
— А кто поможет выкарабкаться остальным в стране?
Он твердо сказал, опережая её ненужное «можешь не отвечать»:
— Мы. Ты и я.
Его руки сильнее прижали её к себе. Она, унимая ненужную, застящую глаза злость, резко сменила тему: