Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 45)
Огонь разгорался и в руке, и на груди, и в сердце. Жилы, точнее кровь в них, словно кипели. Рухнуть на камни пещеры ему не дал Миша — перехватил за талию и удержал на ногах.
Полоз отпрянул в сторону, облизнул длинным раздвоенным языком запястье напоследок, заживляя ранки, и тут же исчез, даже не попрощавшись и не поблагодарив.
Александра шатало, словно он опять попал в шторм, как когда-то в детстве, когда путешествовал с семьей в Стамбул на пароходе. Звуки то приближались, то отдалялись от него. Перед глазами все двоилось — похожих сталагмитов и сталактитов может быть сколько угодно, но двух Михаилов точно быть не может.
— Сашка… Мне его догнать и завязать в науз?
— Не надо…
Откуда-то, со всех сторон сразу, начали прибывать силы, причем так быстро, что тело не успевало, болью огрызаясь в ответ — так бывает после блок-браслета, когда эфир снова врывается в тебя. Казалось, еще чуть-чуть и стены пещеры обрушатся на Сашу, прихлопывая, как муху.
— Сашка, ну хоть хвост дай ему завязать, а?! Вот же холоднокровная рептилия… Найду и лапы все поотрываю… Или даже корень. Их у змей два.
— Холера… — выдохнул Саша, вспоминая, что забыл спросить о невестах. Голова летела прочь. Со свистом её покидали мысли — удержать бы в памяти главное — Лизу! Он чувствовал себя хмельным, сильно могучим и абсолютно ничего не понимающим. Только и понял, как где-то далеко полыхнул на миг знакомый эфир, чтобы тут же исчезнуть и затаится.
— Держись… — Саша вцепился в руку Миши, чтобы не потерять его тут.
— Сам держись! — возмутился тот, вливая в него ненужные сейчас силы — Сашку и так распирало, что хватило бы сил качнуть землю отсюда до самой Камчатки.
Он появившимся кромежем сделал шаг наудачу, как на маяк идя на стихший Лизин эфир и упираясь в защиту. Как муха налетает на липкую паучью паутину, так Саша влетел в неё и затрепыхался. Мишка рядом выругался и принялся помогать, разрывая эфирные плетения со встроенным для идиотов предупреждением — царским соколом.
Злость на собственное бессилие подстегивала Сашу хлеще боли, раздирающей неготовые принять столько сил эфирные каналы. Он снова сделал шаг куда-то, где должна была быть Лиза, почти кожей чувствуя её боль. Он дрожал от бессилия, и дрожала вместе с ним земля. Мишка шел следом, помогая ломать защиту.
Он слепо протянул из кромежа руку, чтобы… Чтобы найти Лизу среди переплетенья бунтовавшего эфира, отказывающегося его пропускать.
Он все же нашел её, выдергивая в кромеж.
Она разбитыми в кровь губами прошипела ему в лицо, не узнавая и даже, кажется, не видя его — глаза её заплыли черными гематомами:
— Ты мой!
Даже умирая от боли, даже растеряв все силы в истерзанном теле, она пыталась обуздать стихию, уже получившую свободу.
— Ты мой!
— Твой… — только и прошептал Саша, пытаясь её удержать на руках и вываливаясь из кромежа на дневной свет. Земля мягко приняла их с Лизой.
Миша, шипя ругательства и обещая оборвать руки и все выступающие части тем, кто сотворил такое с Лизой, принялся лечить её.
— Я сама… Справилась… Миша… — пробормотала она. — Но твой вариант мне тоже… нравится…
Глава двадцать первая, в которой Лиза пытается собрать себя
От лечения Лизы Михаила отстранили, и он вернулся в имение. Гнев буквально душил его, стоило только вспомнить избитую, умирающую от слабости Лизу, пытающуюся храбро улыбаться, чтобы им с Алесандром, сильным, самостоятельным мужчинам, не было страшно. Сил сидеть в давящим на плечи душном доме не было, и Михаил собрался и направился на берег Перыницы — чем быстрее он найдет берегинь, тем быстрее для Лизы закончится этот непрекращающийся кошмар.
В темноте и беспамятстве было привычно хорошо. Только она помнила, что отсиживаться в стороне ей нельзя. Надо собираться с силами и действовать.
Она прислушалась к себе — боли не было. Значит, её все же пролечили. Последнее, что она помнила — изумленный, бледный, как смерть, Саша и разъяренный Миша. Калина… Она, как яркие бусины на нитке, перебирала воспоминания: император, Вихрев, Семенов, Катя, Саша, Миша… Калины в её воспоминаниях не было. Удалось ли его найти? Или с ним все хорошо, а император лгал ей, чтобы сильнее запугать? Отчаянно хотелось в это верить. Она устала терять.
Вокруг царила тишина, изредка разбиваемая чьим-то затаенным дыханием. Кажется, она в безопасности. Лиза осторожно открыла глаза и долго смотрела в белый, украшенный лепниной потолок. Что-то она не была уверена, что в больнице, даже императорской, так украшают палаты. Может, повезло, и она не в больнице? Она не в Москве? Где она?
Лиза обвела взглядом огромную комнату: шелковые обои зеленого цвета, дубовые панели по низу стен, знакомая с детства крепкая мебель, высокие окна в частых переплетах рам. Через разноцветные стекла лился сумрачный зимний свет, когда не поймешь: утро ли, день ли. Может, даже вечер. Лиза поняла, где она — охотничий домик на Вдовьем мысу. Спящий в «ушастом» кресле Саша откуда-то узнал, что это её самое любимое место на свете. Её и её ненастоящего отца. Или не стоит так называть императора Павла? Он не знал, что она не его, и растил как собственную дочь. Лиза нашла в себе силы улыбнуться — иногда некоторым везет и у них бывает два отца, как у неё. Жаль, что сказать это она не может ни одному из мужчин. Они уже умерли. Благодарить и любить их надо было при жизни.
Она с нежностью посмотрела на Сашу, укутанного в плед и привалившегося к «ушастой» боковинке каминного кресла. Он зарос щетиной, осунулся, но был рядом с ней. Она не будет молчать и скрывать свои чувства, принимая их как должное. Она и ему, и их детям, если дадут небеса, всегда будет говорить о своих чувствах, чтобы потом глупо не жалеть. Только бы было у них это самое общее будущее. Она же убила императора. Следующая на престол — она. Холера!
Она заставила себя двигаться — хватит лежать в кровати и терять время… Память жаром обдала Лизу, напоминая о боли. Она крепко сжала глаза: боли не будет! Хотя бы сейчас. Она встала и осторожно, на цыпочках пошла в ванную комнату — ей надо привести себя в порядок. От неё пахло не тюрьмой и кровью, конечно, но лекарствами и какой-то гадостью вроде дезинфектантов.
Эфирные плетения в доме были обновлены — звуки в ванной не помешают Саше спать. Будить его не хотелось — слишком бледным он выглядел. Пусть поспит и наберется сил. Кто и что с ним сделал?! Найти и… И… И предать суду!
Лиза быстро приняла душ, полотенцем высушила волосы, почистила зубы, оделась в заботливо кем-то приготовленное и оставленное на стуле: белье, теплые чулки, шерстяное платье выше щиколоток, — обулась в удобные туфли. Наверное, Саша взял сюда Ларису, иначе как объяснить, что все Лизе было как раз? Она подошла к высокому окну и принялась бездумно смотреть, как по воле ветра чуть колышутся высокие, с золотистыми стволами седые сосны. Папа настаивал, чтобы вокруг дома вольготно рос лес. Мама хотела прирученный садовником парк. Это был единственный раз, когда отец смог настоять на своем — ни парка, ни сада тут так и не появилось.
Лиза прислонилась горячим лобом к стеклу. Оно приятно холодило. Находиться в четырех давящих на плечи стенах, напоминающих о тюрьме, не хотелось. Она так давно не была на улице, не дышала свежим воздухом с ароматом свободы. Сейчас не хотелось ни с кем встречаться, не хотелось выслушивать сочувствующие слова и речи, не хотелось смотреть в глаза, на дне которых плескались волнение за неё и не заданные вопросы о самочувствии. Она хотела собрать себя по кусочкам сама.
Она открыла окно и, сев на подоконник, спрыгнула вниз, в кусты пожухлых астр: это была единственная уступка отца маме — цветы вдоль дома. Хорошо, что охотничий домик был всего в один этаж.
Лиза бездумно пошла по песочным, размытым дождями дорожкам в сторону Идольменя. Там можно было посидеть на мостках, с которых когда-то рыбачил отец. Туфли утопали в мокром песке, оставляя за собой четкие отпечатки. Её не потеряют. Возможно даже за ней следят через кромеж. Пусть.
Лес был тих. За ним давно не смотрели, и кое-где валялись поросшие мхом ветви, встречался и ветролом, и обломанные, словно зубастые пни, покрытые оранжевыми кружевными дрожалками — Лиза сорвала один гриб и сунула в рот. Знала, что вкуса особого не будет, но отказываться от дара было глупо.
Кажется, леший все же не уследил за лесом — на небольшой прогалине Лиза заметила сплошной желтый ковер из гусиного лука. Яркие звездочки трепетали на ветру, словно приглашая угоститься. Только сейчас чеснока не хотелось. Хотя отец бы не прошел мимо — стал бы собирать и нахваливать. Он любил такие дары леса, уча и Лизу не проходить мимо. Зря он родился императором, хотя обычным крестьянином он бы вообще не выжил.
Дальше Лизу позвали дрожащие на ветру белые ветреницы, чтобы смениться своими желтыми товарками, заполонившими следующую полянку — словно леший играл тут в шахматы: клеточка белая, клеточка желтая. А потом попались фиолетовые хохлатки, нежные фиалки, медуница… Леший очень старался.
Лиза поклонилась в пояс:
— Спасибо, дедушка Леший, порадовал. Только не переживай — я в порядке. Честно.
Сова где-то далеко ухнула, не соглашаясь с ней. Спорить не хотелось — Лиза помчалась по тропинке дальше, как в детстве, когда спешила за отцом: через лес, потом по деревянной лестнице, ведущей к водам Идольменя, потом по песку вдоль кромки озера, потом снова по дереву — по старым мосткам, кое-где уже прогнившим и провалившимся.