Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 102)
Сердце пропустило удар. На широком подоконнике, болтая босой ножкой в воздухе, сидела полупрозрачная фигура.
— Кто ты?
Она улыбнулась ему и ласково сказала:
— Угадай?
Голос его сел от неожиданности:
— Анна?
Его рука скользнула по голой груди, срывая нательный крест — просто на всякий случай. Эти дуры вечно менялись, называясь именами друг друга.
— Узнал-таки… — Она спрыгнула с подоконника и почему-то подлетела к нему на широких, вороньих крыльях, которыми на миг стали её руки. Она села на край кровати, и ни одна складочка на простынях не прогнулась под ней. — Узнал-таки…
Он подался к ней, пряча крест в ладони:
— Аннушка?! Любовь моя…
Она расхохоталась, превращаясь в черную вороницу, с сияющими алыми глазами и стальными перьями в хвосте. И вот под вороницей простыни сминались — она была плотью и кровью. Она чуть шевельнула хвостом, и он дыру прорезал в матраце.
— Не стоит притворяться, — раззявился острый черный клюв. Такой запросто убить может одним ударом. — Я повзрослела, слишком болезненно поняв, чего стоит твоя любовь. И прикройся — срам видно. А я же девица, хоть и вороница!
Она тут же стала самой собой — высокой, немного нескладной девицей и отъявленной лгуньей!
Он выставил перед собой крест:
— Нет, ты не Анна… Ты Елена!
— Ты сошел с ума… Елена давным-давно потеряла свою душу, став русалкой.
Он говорил быстро — все же сердце заходилось страхом: пусть он прав в своей мести, этой потусторонней твари, которую на него напустил неизвестно кто, все равно:
— Ты лжешь! Раз за разом лжешь! Ты Елена — я говорил с девушками, ходившими в Идольмень. Им веры больше. Ты простая лгунья, которая говорит то, что ей удобно!
Он держал крест перед собой — он знал, что тот защитит его.
Вороница покосилась на его дрожащую от усилий руку и пошла обратно к окну, присаживаясь на подоконник. Кажется, тот, кто направил её сюда, не дал ей силы воли и упорства.
Она шепотом сказала куда-то в свои колени, укутанные призрачной тканью сорочки:
— Я молила тебя, я умоляла не оставлять нас там умирать…
— Ты сама виновата — ты сбежала из Идольменя и из-за тебя убили мою Анну! — он знал, что прав. Он знал — она не тронет его. Она не прорвется через защиту креста. — Ты убийца моей Анны!
Она резко развернулась к нему и заорала, открывая огромный, нечеловеческий рот, полный зубов, как у акулы, которую он видел, когда путешествовал с отцом:
— Я и есть Анна!
— Ты заслужила смерть от жажды — моя Анна тоже умерла так же, ища хоть один глоток воздуха, как ты искала глоток воды!
Она спрыгнула с подоконника и опять пошла к нему:
— Тогда ответь, зачем ты оставил Ольгу умирать вместе со мной? Она-то ни в чем не была виновата. Вся её вина в том, что она видела, как ты убил своего отца.
Он знал, что его руки чисты — он не убивал отца, это был удар милосердия.
— Она заслужила смерть! Она убила свое дитя. Сторож похоронил её дитя на опушке леса. Там все русалки были такими. Все заслужили смерть, так та… Ольга… Она не говорила, как попала в купальный дом и зачем помогала в поисках? Ей денег не хватило оплатить молчание Лесковой, вот она так и служила — за деньги. Она заслужила смерть, Елена.
— Я Анна! — снова упрямо повторила вороница. — Я говорила тебе. Я умоляла. Я пыталась доказать тебе, что ни я, ни Ольга не заслужили смерти… Даже если мне и положено было умереть, то Ольге — нет! И Ксении, которую застрелили в бассейне, тоже нет! И другим, кого ты со своим мерзким отцом заставлял превращаться в русалок, им тоже было не время умирать. Ты не судья! Ты мерзкий палач.
Он захохотал:
— Елена… В тебе проснулась совесть? Надо же! Ты признаешь, что заслужила смерть.
— Я Анна!
— Ты обычная лгунья — Анна рассказывала мне о твоих проделках: ты называлась её именем, потому что она — старшая. И потому что она цесаревна! — его рука устала держать крест перед собой, но скоро рассвет, и вороница уберется прочь, как и любая нечисть.
Вороница устало вернулась на подоконник, подставляя руку под первый, робкий лучик солнца — солнца, которое её не прогнало.
— Это ты лгун. Ты давно запутался. И я запуталась вместе с тобой. Из-за тебя я заперла сестру в Майскую ночь и сбежала с берега. Из-за тебя я попала вместо дворца в психиатрическое отделение. Из-за тебя я боялась пить воду, умирая от жажды, из-за тебя я боялась умываться и приближаться к воде — Идольмень везде! Он нашел меня, когда санитары насильно принялись меня мыть…
— Это твоя вина, не моя! — заорал он, надеясь, что слуги его услышат и прибегут спасать.
— Я и не отрицаю этого. Это из-за моей глупости Идольмень убил мою сестру. Мне отвечать за это, мне искать её душу в Нави.
— Елена…
— Я Анна! И я мстива, — она положила призрачную голову себе на колени.
— Ты не сможешь причинить мне вред! Я…
— Ты не сможешь позвать священника или мага, чтобы избавиться от меня. Я не буду молчать — все узнают, как ты убил своего отца и свалил все на нас…
— Ложь! Наглая ложь! Мои руки чисты! Я никого никогда не убивал!
— И императора не ты убивал. Ты просто приказал, да?
Он зашелся криком, устав от нелепых обвинений:
— Ложь!
— Игорь… Я тогда еще была в сознании. Я все помню. Как ты похитил артефакт, приводя отца в неистовство. Как ты добивал отца — мы с ним не справились. Так ты приказал воде уничтожить императора. Как ты орал на меня, что я тварь, заслужившая смерть… И я помню, как ты говорил, что собираешься жениться на Елизавете: она чище и честнее меня, гадины, убившей свою сестру. Я все помню. Меня не прогнать. Мне не нужен сон. Мне не нужно даже приближаться к тебе. Мне достаточно с тобой говорить и говорить. Рано или поздно ты или сам все поймешь и раскаешься, или… Сойдешь с ума. Я мстива. Я мщу не за себя. За Ольгу и других девушек, которых вы с отцом обманули. Мне не надо к тебе прикасаться. Мне достаточно быть твоей несмолкающей совестью. Поверь, заткнуть ты меня не сможешь. Совесть она такая… Неумолчная.
Первой, кто заметил странного черного ворона, неподвижно застывшего на навесе трактира напротив магуправы, была Катя — она готовила утреннюю порцию кофе на подоконнике.
— Странный ворон, — протягивая Лизе кружку с кофе, сказала Катя. — Сидит, не шевелится.
Лиза подошла к окну, рассматривая, что так насторожило Катю — ворон, пристроившийся возле украшенной к Рождеству ели, выглядел мрачно, но магдетектор в кабинете молчал — значит, не нежить. Плоть и кровь.
— Он не представляет опасности — детекторы молчат.
Катя передернула плечами:
— Все равно, странный он. — чтобы не думать о нем больше, она повернулась к окну спиной. — Лиза, ты не знаешь, что будет с магуправой дальше?
— В каком смысле — дальше? — Лиза осторожно пила горячий кофе, косясь на ворона. Тот отрешенно сидел на навесе над крыльцом. Не каркал, не шевелился, не поджимал замерзающие лапы. Но магдетектор молчал.
— Стихии свободны, — пояснила Катя. — Магическая аномалия, притягивающая в Суходольск отголоски всех заклинаний, разрушена. Теперь губернская магическая управа Суходольску не положена. Я почему спрашиваю — Максим тут будет служить, а мне, получается, место надо искать.
Лиза положила руку ей на запястье:
— Не ищи. Никто управу не тронет. Надо будет — переделаем название, только и всего.
— Хорошо, — так-то не сильно радостно отозвалась Катя. — Тогда за работу!
Она направилась к своему столу, поглядывая на пустые столы Ирины Сергеевны и князя Волкова.
Илья поймал её взгляд и пояснил:
— Мне телефонировал Михаил Константинович — они с Ириной Сергеевной выехали на срочный вызов куда-то под Ярицу. Что-то не то с кладбищем, я проверял — магдетекторы в округе не сработали, но мало ли. Приедут после обеда, в лучшем случае.
Лиза продолжала смотреть на ворона. Ей показалось, что его глаза иногда отливали алым. Только магдетекторы продолжали упорствовать — опасности нет. Отвлекая от ворона, у неё затрезвонил кристальник. Лиза не задумываясь приняла звонок и тут же захлебнулась от нахлынувших воспоминаний.
— My dear Betty… — голос с возрастом стал чуть тише, но все еще оставался таким родным…
Лиза выскочила в коридор, чтобы ей никто не мешал говорить с бабушкой. Она захлебывалась словами, рассказывая про себя, про Наташу, про Анну и Елену, про погибшую Машу, даже про Дашкова — про его сокола, конечно. Только про Митеньку она не сказала ни слова — это не её тайна. А потом бабушка сама перешла к важному: