Татьяна Кузнецова – Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время (страница 15)
На поселениях первого этапа часто встречаются массивные полированные проушные топоры, точильные камни, обломки зернотерок, куранты, орудия из кости, что также характерно для поселений, бедных металлом.
Изделий из бронзы на поселениях кизил-кобинской культуры почти не найдено, за исключением трех обломков бронзовых пластин на Балаклавском и восьмеркообразной бляшки на Инкерманском поселениях. Бедны бронзой и погребения.
Довольно редки в погребениях бусы из стекла. В могильнике Чуюнча найдены три бусины веретенообразной формы из розового камня. Перечисленные находки из погребений, в которых основным сопровождающим инвентарем была керамика, являют резкий контраст таврским синхронным могильникам прибрежного и горного Крыма, которые, несмотря на их разграбления, начавшиеся еще в древности, содержали большое количество предметов вооружения и конского убора, а также многочисленные украшения из бронзы.
Расположение поселений и могильников кизил-кобинской культуры в предгорных районах Крыма, где природные условия были благоприятны для развития и земледелия, и скотоводства, определили земледельческо-скотоводческий характер хозяйства населения. В засушливое время года перекочевывали на сочные пастбища яйлы. Об оседлом образе жизни, свойственном земледельцам, говорят многочисленные поселения и остатки жилых и хозяйственных сооружений, в том числе зерновые ямы. Размеры ям резко увеличиваются на втором этапе кизил-кобинской культуры, когда земледелие становится более интенсивным благодаря применению железных орудий труда. Хотя последние не найдены, о наличии их говорят крышки зерновых ям из мергеля со следами обработки поверхности железным орудием. Следует отметить, что среди костного материала (крупного и мелкого рогатого скота) ни разу не встречены кости рыб даже в приморском Инкерманском поселении. Раковины мидий, найденные здесь в большом числе, свидетельствуют лишь о прибрежном промысле. Незначительный антропологический материал из предгорных могильников кизил-кобинской культуры крайне фрагментарен и недостаточен для заключения об этнической принадлежности ее носителей. Не позволяют этого сделать археологические и письменные источники.
До недавнего времени в литературе довольно часто можно было встретить идентификацию терминов «кизил-кобинский», «таврский», «киммерийский», а также мнение об автохтонности кизил-кобинской культуры. Значительный хронологический интервал между временем появления поселений указанной культуры и кеми-кобинской (III — начало II тысячелетия до н. э.), на основе которой, по мнению А.А. Щепинского (1966, с. 81), кизил-кобинская культура сформировалась, и различия в погребальном обряде не дают оснований для вывода об ее автохтонности. Вместе с тем пока невозможно определить, откуда именно кизил-кобинская культура и ее носители появились на территории предгорного Крыма. Точки зрения П.Н. Шульца (1959, с. 261, 262) о кавказских и фракийских компонентах в ее формировании и А.М. Лескова (1965, с. 146) о приходе создателей кизил-кобинской культуры с Кавказа не имеют достаточно твердых оснований, хотя и могут существовать в качестве предположений. Уязвимым представляется и мнение П.Н. Шульца (1959, с. 258, 259) о принадлежности кизил-кобинских поселений осевшим киммерийцам, поскольку киммерийские памятники, известные сейчас в степи Северного Причерноморья, в целом существенно отличаются от кизил-кобинских.
Предположительное мнение Г.А. Бонч-Осмоловского о принадлежности кизил-кобинских поселений таврам, высказанное им в самом начале исследовании этих памятников, долго оставалось традиционным, и до последнего времени некоторые исследователи склонны рассматривать кизил-кобинскую культуру как ранний этап таврской (
Итак, в начале железного века на рассматриваемой территории сложились две культурно-хозяйственные области. Одна в лесостепи, где обитали оседлые земледельческие племена, и вторая в степи, где жили только кочевники-скотоводы, киммерийцы и, вероятно, древнейшие скифы. Группа оседлых племен — носителей кизил-кобинской культуры-существовала в VIII–VI вв. до н. э. в предгорном Крыму. Киммерийцы и древнейшие скифы, видимо, были родственны по происхождению и этнической принадлежности, относились по языку к восточноиранской языковой группе и имели сходные элементы культуры.
Сравнительная малочисленность погребений ранних кочевников предскифской поры, почти полное отсутствие курганных могильников этого времени при значительном размахе археологических исследований в последние 20 лет создают впечатление о малочисленности кочевого населения в степи Северного Причерноморья. Однако причина этого, видимо, кроется в чем-то другом, ибо в соседней лесостепи сильно чувствуется угроза кочевников с юга, что вряд ли совместимо со слабой заселенностью степи.
Резкая имущественная дифференциация, заметная по материалам погребений, говорит о выделении воинской аристократии как верхушки общества и о массе рядовых общинников, вероятно, отстраненных от руководства общественной жизнью. Однако рассказ Геродота о борьбе скифов с киммерийцами свидетельствует об отсутствии какой-либо централизованной власти у киммерийских племен и существовании у них нескольких вождей-царей. Объединения, возглавляемые киммерийцами, совершившие несколько успешных походов в Малую Азию, по-видимому, были созданы лишь ради внешней экспансии в ходе такой экспансии. Успешное окончание борьбы скифов с киммерийцами позволяет предполагать, что скифы превосходили своих врагов как в военном, так и в организационном отношении.
Археологические культуры в лесостепи Восточной Европы, а также кизил-кобинская культура в предгорном Крыму по происхождению резко отличались от кочевнической культуры. Памятники VIII–VII вв. до н. э. в лесостепи Днестровско-Прутского междуречья принадлежали пришлым с запада и юго-запада фракийцам, проникновение которых на эту территорию началось еще в XI в. до н. э. В основе местными по происхождению были чернолесская культура в лесостепных областях Днепро-Днестровского междуречья, а также бондарихинская культура на левобережных притоках Днепра, на Северском Донце и в Посеймье. Вместе с тем отмечается проникновение населения чернолесской культуры на территорию племен бондарихинской культуры — на среднее течение Орел и в IX в. до н. э., в Поворсклье — в VIII в. до н. э.
Этническая принадлежность племен, о которых шла речь, обитавших в лесостепи и в предгорном Крыму, пока окончательно не установлена.
По уровню экономического и социального развития оседлые земледельческие племена лесостепи, очевидно, были близки между собой. Развитие бронзолитейного дела в эпоху поздней бронзы способствовало успешному освоению железа для изготовления орудий труда и оружия в VIII в. до н. э. Вместе с тем происходит дальнейшее совершенствование бронзолитейного производства, предназначенного теперь главным образом для изготовления украшений. Следы такого производства особенно ярко представлены на городищах второй ступени чернолесской культуры. Что касается основной деятельности населения — земледелия, то можно предполагать, что уровень его развития был таким, как почти повсюду в Средней и Восточной Европе. Об этом, в частности, позволяет судить остеологический материал из раскопок поселений. В составе стада в лесостепи первое место принадлежит крупному рогатому скоту, что позволяет предполагать употребление волов в качестве основной тягловой силы для пахотных орудий в виде деревянного рала. Лошади использовались для верховой езды, о чем говорят костяные, роговые и бронзовые псалии, найденные на поселениях всех описанных лесостепных культур VIII–VII вв. до н. э. Система упряжи заимствована у кочевников, как и предметы вооружения — лук со стрелами, мечи и кинжалы. Необходимо заметить, однако, что у рядового населения лесостепи предметы вооружения и другие вещи, характерные для кочевников, в предскифскую эпоху не имели столь широкого распространения, как в скифский период.
Характер связей между населением степи и лесостепи Восточной Европы на основании одного археологического материала определить невозможно. Можно лишь предполагать, что это были не только военные акции кочевников, но и мирные связи, выгодные обеим сторонам. Именно так к кочевникам могла поступать парадная посуда от соседей из лесостепи. Взаимосвязи разного характера существовали и между одновременно жившими на разных территориях лесостепи оседлыми земледельческими племенами, а также с населением Центральной Европы и Северного Кавказа.