Татьяна Кулакова – Место силы (страница 8)

Ветки хрустели под её кроссовками. Даша и Алина шли бесшумно — их шагов не было слышно вовсе. Листва под их ногами не шелестела, сухие ветки не ломались. Ирина заметила это через несколько минут и внутренне поёжилась, но списывать на нервы было глупо.

— Вы не боитесь ходить здесь в темноте? — спросила она, чтобы нарушить тишину.

— А чего бояться? — Даша обернулась, и в её улыбке не было и тени сомнения. — Мы этот лес знаем с детства. Каждую тропку, каждую кочку. Здесь даже корни все знакомые — никто никогда не падал.

— А волки? — не унималась Ирина, оглядываясь на чернеющие заросли.

— Волков в этих местах никогда не было, — отрезала Алина, не поворачивая головы. — Да и не придут они туда, где люди живут.

Ирина замолчала. Лес становился всё гуще — березы сменились соснами и наоборот, их ветки низко нависали над тропинкой, кое-где задевая плечи. Где-то высоко, в невидимых кронах, ухнула сова — глухо, протяжно, и этот звук повис в воздухе, словно не желая затухать.

— Вы такая пугливая, — засмеялась Даша, ловко перепрыгнув через трухлявый пень. — А учительница начальных классов должна быть смелой. Дети ведь чувствуют страх. Если вы будете бояться, они перестанут слушаться.

— Я не боюсь, — соврала Ирина. — Просто темно.

— Сейчас будет светлее, — пообещала Алина. — Мы почти пришли.

Действительно, через минуту деревья внезапно расступились, словно кто-то раздвинул тяжёлый зелёный занавес. Ирина вышла на поляну и замерла.

Река открылась перед ней сразу — широкая, спокойная, с тёмной гладью, отражавшей последние розовые полосы заката. Противоположный берег был далеко — метров тридцать, не меньше, — и там стеной стоял лес, уже слившийся с наступающей ночью. Вода казалась почти чёрной, только в середине, где небо ещё не погасло, лежала длинная золотистая дорожка. Воздух здесь был другим — сырым, речным, пахло тиной, рыбой и мокрыми камнями.

У самого берега, там, где песок сменялся глинистым обрывом, темнело пятно. «Омут», — подумала Ирина, и холодок пробежал по ее спине. Вода там была почти непроглядной, даже лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, не мог проникнуть в эту глубину. Ирина почувствовала, как по телу пробежала дрожь, и отвела взгляд.

— Здесь красиво, правда? — Даша раскинула руки, словно обнимая весь берег.

— Очень, — ответила Ирина, стараясь не смотреть на омут.

— Садитесь, — скомандовала Алина, сбрасывая с плеча сумку. — Сейчас костёр разведём.

Девушки принялись собирать хворост. Ирина опустилась на поваленную берёзу — дерево было старым, с ободранной корой и замшелым боком, но сидеть на нём оказалось удобно. Она положила руки на колени и принялась наблюдать.

Даша и Алина работали ловко, без лишних слов. Они складывали сухие ветки в аккуратную пирамидку, подкладывали бересту, которую Алина содрала с ближайшей берёзы. Их движения были отточенными, почти танцевальными — видно, делали это много раз. Ирина заметила, что они не наклонялись слишком низко, не пачкали руки — но хворост сам тянулся к ним, подчиняясь беззвучной команде. Или ей только казалось?

Спички нашлись в кармане Даши — обычный красный коробок, какой продают в любом магазине. Даша чиркнула, и маленький огонёк высветил на мгновение её лицо: веснушки, серые глаза, лёгкая улыбка. Пламя перекинулось на бересту, затрещало, и через минуту костёр уже весело горел, отбрасывая пляшущие тени на траву и воду.

Ирина протянула руки к огню. Пламя было красивым — ярким, живым, языки его взлетали почти на метр, искры кружились в воздухе, гасли в темноте, но тепла не было. Совсем. Ирина нахмурилась, пододвинулась ближе, почти касаясь обгоревших веток. Ничего. Лицо оставалось прохладным, руки — холодными, будто костёр горел в другом измерении.

— Странный у вас костёр, — осторожно заметила она, отодвигаясь.

— Летом они не греют, — отмахнулась Даша, садясь рядом на траву. — Это же не печка. Для души — в самый раз.

Алина, покопавшись в сумке, извлекла гитару. Ирина не заметила, чтобы у девушки был с собой чехол, — сумка была маленькой, плоской, вряд ли в ней помещался музыкальный инструмент. Но гитара лежала в руках Алины, старая, потрёпанная, с потрескавшимся корпусом и наклейкой на верхней деке, выцветшей до неузнаваемости.

— Спой, Даш, — попросила Алина, протягивая гитару.

Даша взяла инструмент, прижала к себе, провела пальцами по струнам. Звук был удивительно чистым — не таким громким, как от новых гитар, а мягким, округлым, словно струны были сделаны из серебра. Она запела. Голос её лился тихо, но отчётливо.

Ирина слушала, и незнакомая мелодия вдруг показалась ей смутно знакомой. Простая, народная песня — про тонкую рябину, что стоит над крутым берегом, про то, как ветер клонит её к реке. Слова были простые, даже наивные, но грусть в них чувствовалась ясная, настоящая. Даша пела о чём-то потерянном, о том, что не вернуть, и в её голосе не было надрыва — только тихая, долгая печаль, как осенний дождь за окном.

Песня кончилась, и последние аккорды растаяли над водой. В наступившей тишине было слышно, как где-то за поворотом реки плеснула рыба. Ирина перевела дух.

— Красивая песня, — сказала она помолчав. — Наверное, бабушкина?

— Откуда вы знаете? — удивилась Даша.

— Угадала, — улыбнулась Ирина. — Такие песни не сочиняют сейчас.

Даша перебирала струны, собираясь петь дальше, но тут в лесу, совсем рядом, послышались шаги. Кто-то шёл по тропинке, не таясь, — тяжёлая поступь, шуршание травы, приглушённые голоса. И это был не один человек.

Даша и Алина замерли. Струны на гитаре издали короткий, жалобный звук, словно инструмент испугался. Их лица вмиг стали напряжёнными, почти испуганными.

— Кто это? — шепотом спросила Ирина.

— Не знаю, — так же тихо ответила Алина. — Но нам лучше уйти.

Они не успела. Из кустов на поляну вышли две фигуры — невысокие, плотные, в тёмных одеждах и платочках. В руках у них были палки — не сердито, скорее для опоры, но смотрели они строго. Месяц, выглянувший из-за туч, осветил их лица. Ирина узнала их сразу — тётя Зина и тётя Вера, те самые женщины, с которыми она ехала в автобусе. Только сейчас они выглядели не добродушными старушками, а суровыми, даже грозными.

— А ну-ка, девки! — сказала тётя Зина, и голос её прозвучал неожиданно жёстко, совсем не так, как обычно. — А ну-ка, брысь отсюда! Чего расселись? Лес сухой, костёр — грех! А ну пошли, пошли!

Она замахала палкой, не целясь, а просто разгоняя. Ирина онемела от неожиданности. Даша и Алина вскочили. Даша уронила гитару — та стукнулась о землю и замерла.

— Мы ничего плохого… — начала было Даша.

— Я сказала — пошли! — рявкнула тётя Вера, и в её голосе было столько силы, что Ирина невольно вздрогнула, хотя кричали не на неё.

Даша и Алина попятились. Они не бежали — но как-то странно отступали, не отрывая ног от земли, будто их тянуло назад. Шаг, другой, третий — и они растворились в темноте между деревьями. Бесшумно, без треска веток, словно их и не было. Гитара, секунду полежав, тоже пропала.

Ирина сидела на бревне, вцепившись в него руками. Сердце колотилось где-то в горле.

— Фу-у, — тётя Зина опустила палку, перевела дух. — Расшалилась молодёжь нынче. Ночью в лесу костры жечь — это что ж такое?

Она повернулась к Ирине, и её лицо вдруг снова стало добродушным, даже виноватым.

— Ой, девка, — всплеснула она руками. — А ты чего тут сидишь? Это ж твоя компания, что ль?

— Я… мы… — Ирина не могла выговорить ни слова.

— Испугали мы тебя, девонька, — тётя Вера подошла ближе, опираясь на палку. — Ты не бойся. Это наши, здешние, балованные. Вечно им неймётся.

— Да мы от подруги шли, — пояснила тётя Зина, садясь на край бревна. — От Любови Петровны, крестницу с именинами поздравляли. Посидели, чайку попили. А обратно лесом — короче же. Идём, а тут огонь. Ну, мы и подумали: кто это балует, лето сухое, не дай бог пожар. А тут вы, с этими… — она махнула рукой в сторону леса. — Девки как девки. Но балованные. Ты с ними не водись, Ириша, они нехорошие.

— Почему нехорошие? — спросила Ирина, сама не понимая, зачем спрашивает.

— А потому, — внушительно сказала тётя Вера, — что хорошие девки ночью в лесу с кострами не сидят. Всё, брось. Пойдём-ка мы отсюда — поздно уже. И тебя проводим, чтобы одной не шляться.

— Да-да, — подхватила тётя Зина, поднимаясь. — По темноте-то в компании веселее и безопаснее. А то мало ли, опять эти припрутся.

Старухи уже собрались, поправили платки, взяли палки покрепче. Ирина встала, ноги всё ещё дрожали. Она оглянулась на костёр — он всё ещё горел, трещал, метал искры, но тепла от него по-прежнему не было.

— Костёр бы затушить, — пробормотала она.

— Скоро сам погаснет, — махнула рукой тётя Вера. И Ирина увидела, что костер, действительно, потихоньку стал угасать.

Они двинулись в обратный путь. Ирина шла между двумя старухами, и те говорили, говорили без умолку — о своём, о бабьем, о таком обыденном, что Ирина понемногу начала приходить в себя.

— А у Любки-то пирог подгорел, — вздыхала тётя Зина. — Всё бока обуглила. Я говорю: ты бы форму поменьше взяла, а она — «нет, мне для всех надо». Ну вот и перестаралась.

— Везёт ей с зятем, — добавила тётя Вера. — Мой-то вон молчит, как рыба, а её зять Иван и печку сложит, и забор поправит. А мой — и пилы в руках не держал.