Татьяна Кручинина – Судьбоносец (страница 1)
Татьяна Кручинина
Судьбоносец
По мотивам произведения Михаила Лермонтова «Фаталист»
«Судьбу нельзя отменить – можно только проверить».
Пролог
В ночь, когда Балтика решила сыграть в прорицателя, «Кантов Шар» светился так, будто внутри него зажгли второе солнце. Снаружи, со стороны косы, он выглядел игрушкой – идеальный стеклянный шар этажей в десять высотой, аккуратно посаженный на бетонное основание посреди песка и ветра. Изнутри он был другим: собранным из серверов, датчиков, волокон и экранов, по которым будущее города ползло тонкими световыми линиями, похожими на нервные окончания.
Артём Калинин стоял под этими линиями, как под стеклянным куполом планетария, и поправлял микрофон на лацкане так, будто примерял на себя чужую роль – шоумена от судьбы.
– Признаюсь честно, – сказал он, щурясь в свет проекторов, – я никогда раньше не приглашал людей смотреть, как судьба считает проценты.
В зале визитёров было человек тридцать. Генералы, чиновники, пара депутатов, ректор БФУ, московский куратор проекта и ещё несколько фигур, у которых не бывает свободных вечеров, если им за это не платят влиянием. Они рассаживались неторопливо, как на премьере закрытого спектакля, где все заранее знают, чем всё кончится, но делают вид, что волнуются.
Юрий Стрельников стоял в конце ряда, у стеклянной стены, и предпочитал смотреть не на людей, а на море. Волна за волной катились на тёмную косу, ломались о невидимую кромку, отступали и возвращались вновь. Единственный по‑настоящему предсказуемый процесс в этом городе, подумал он. Ветер гонял по песку мелкую крошку льда, и этот хруст был слышен даже сквозь умную стеклопакетную броню.
– «Прометей» уже год отрабатывает в закрытом контуре, – продолжал Калинин, легко двигаясь по сцене между стойками с оборудованием. – Снижение тяжких преступлений в пилотном районе – сорок два процента. Погрешность прогнозов – в пределах двух. Сегодня мы покажем вам, как именно это работает. Не в виде отчёта, а вживую.
Над его головой вспыхнул основной экран. На нём проявилась условная карта Калининграда, стянутая в плоский, как выцветшая татуировка, силуэт. Улицы светились тонкими нитями, развязки тускло дышали, как узлы на нерве. По всей карте дрожали точки – подключённые к «Прометею» профили. Большинство – ровный зелёный фон. Некоторые – желтоватые, нервные, как подсвеченные синяки. И только редкие вспышки уходили в красный, там, где внутренний накал человека совпадал с тем, что система называла риском насилия.
– Добровольцы готовы? – спросил Калинин.
Справа от сцены, за прозрачной перегородкой, выделялась стеклянная капсула. Внутри – трое людей в одинаковых серых костюмах, как в учебнике по корпоративной этике. На запястьях – тонкие чёрные браслеты, на висках – полукольца нейродатчиков. На стол перед каждым аккуратно положили три предмета: пластиковый нож, мягкую игрушку и пустой лист бумаги.
– Это наш контрольный эксперимент, – пояснил Калинин в зал. – Три человека, три нейтральные ситуации. Ни у одного – криминального прошлого. Сейчас мы попросим их сыграть в «идеальное преступление». Придумать и мысленно разыграть сценарий нападения. «Прометей» попытается угадать не только, кто решится на действие, но и на кого.
Где‑то в центре зала тихо фыркнули. Генерал в выцветшем кителе наклонился к соседу и пробурчал:
– Магия, блин. Гадалка с дипломом.
Юрий не повернул головы. Он и так знал, как выглядят у генерала глаза при слове «магия»: усталые, с лёгкой завистью. В его планшете за последний год накопилось достаточно протоколов, чтобы знать: магии здесь меньше, чем хотелось бы романтикам, и больше, чем нравится юристам. И всё же каждый раз, когда «Прометей» попадал в цель, у него по спине бежал холодок, похожий на то самое дуновение с Балтики – вроде бы обычный ветер, но в нём есть что‑то древнее и безличное.
На экране над их головами зелёные точки, соответствующие добровольцам, чуть дрогнули. Вокруг одной медленно загустел тонкий жёлтый ореол.
– Доброволец номер два начал моделировать действие, – произнёс спокойный, безликий голос системы. – Запуск оценки вероятностей.
Цифры побежали по краю экрана россыпью, как птицы, вспорхнувшие из‑под ног. Неподготовленный глаз видел в этом хаос. Юрий различал привычные столбцы. Семь процентов. Двенадцать. Двадцать три. Лицо добровольца номер два оставалось неподвижным – только пальцы на столешнице чуть подрагивали, будто проверяли прочность пластика.
– Вероятный объект воздействия: доброволец номер один, – отстучал голос. – Вероятный инструмент: нож. Вероятное время реализации: сорок восемь секунд. Уровень уверенности: семьдесят один процент.
Кто‑то нервно усмехнулся. Депутатка в ярком пиджаке вскинула руку, будто находилась на школьной лекции:
– Но он же ничего не сделал! – в голосе звучало возмущённое облегчение. – Это просто мысли!
– Ровно, – мягко улыбнулся Калинин. – В этом и смысл. Мы видим не только факты, но и намерения. В реальной работе мы бы сейчас отправили сигнал в дежурную часть, и группа профилактики зашла бы к этому человеку до того, как он решил бы перейти к действию.
– А если бы он передумал? – негромко спросил кто‑то сзади, голос без ярлыков и званий.
Калинин будто поймал этот вопрос в воздухе.
– «Прометей» не арестовывает людей, – отрезал он чуть более официальным тоном. – Он подсвечивает узлы риска. Решения принимают по‑прежнему люди. Мы не отменяем свободу воли. Мы лишь даём ей контекст.
Юрий почувствовал, как у него слегка свело челюсть. «Свобода воли» и «контекст» в устах системных психологов звучали для него как красиво упакованный приговор. В его отделе слово «контекст» обычно значило: «всё уже решено, просто подпиши».
Экран сменился, карта города исчезла, оставив после себя белёсое послевкусие. На месте сетки улиц возникло пустое поле и одна‑единственная карточка, аккуратно выровненная по центру. «КАЛИНИН А.С., 45». Статус: «Сотрудник проекта». Профиль – ровный зелёный график жизненных параметров, почти успокаивающий своей гладкостью.
– А теперь, – сказал он, – маленький трюк, чтобы вы не заскучали. Коллеги, давайте спросим систему обо мне.
В зале, как по команде, оживились. Кто‑то коротко хлопнул, кто‑то, наоборот, откинулся на спинку кресла с выражением «начинается цирк».
– Артём, – предупредительно пробормотал ректор, наклоняясь к нему поближе, – давай без излишнего шоу. Ты же знаешь, как это потом разойдётся по пресс‑релизам.
– Наука без шоу – это статистика, – махнул рукой Калинин. – А нам сегодня нужна демонстрация. И немного честности.
Он подошёл к пульту и спокойно приложил ладонь к сканеру, как человек, который подписывает приказ о собственном отпуске. Линии на экране чуть дрогнули, подстраиваясь под его биометрию.
– Запрос: вероятность моей насильственной смерти в ближайшие двадцать четыре часа, – чётко произнёс он. – Ставки принимаются.
Юрий поймал себя на том, что задержал дыхание. Не потому, что верил в пророчества. И не потому, что судьба одного психолога казалась ему особенно важной. Просто было интересно посмотреть, как система обойдётся с тем, кто помогал писать её первые протоколы. Будет ли у «Прометея» чувство такта.
Экран мигнул. Несколько секунд в зале повисла плотная тишина, которую не удалось заглушить даже ветру: гул Балтики бился о стекло где‑то на краю слуха. Раздался короткий треск обновления данных – и цифры всплыли.
«Риск: 0,4%. Уровень уверенности: 99,2%. Рекомендации: не требуются».
Калинин развёл руками, будто показывая пустые ладони фокусника:
– Видите? Даже судьба уважает психологов. – Он усмехнулся легко, почти по‑мальчишески. – Похоже, сегодня я относительно бессмертен.
Смех, облегчённый и немного нервный, прокатился по рядам. Кто‑то уже наклонился к соседу, шепча про необходимость протестировать таким же образом весь депутатский корпус. Кто‑то достал смартфон, чтобы успеть снять на память «шутку столетия». Ноль целых четыре десятых. Практически ничто. Шанс, на который в обычной жизни не ставят даже в тотализаторе.
Только Юрий не улыбался. Его учили: любая статистика хороша, пока речь не о тебе. Пока ты не становишься тем самым «долей процента», которой никто не верит до тех пор, пока она не случится.
Калинин отключил свой профиль, одним движением погасил карточку на экране, кивнул техникам в аппаратной.
– На этом шоу‑программа закончена, – сказал он. – Дальше будут скучные графики, юридические аспекты и вопросы финансирования. Если кто‑то хочет покинуть зал до того, как начнёт болеть голова, – сейчас самое время.
Часть публики послушно поднялась. Генерал с выцветшим кителем протиснулся к выходу первым – у него, как всегда, было «ещё одно совещание». Депутатка в ярком пиджаке поправила волосы и направилась к VIP‑комнате, где уже ждали кофе и неофициальные комментарии. Несколько чиновников вышли на террасу – курить над чёрной водой и обсуждать, можно ли использовать «Прометей» для кадровой чистки.
Юрий остался. Он умел терпеть скучные презентации: за ними обычно приходили реальные дела, в которых цифры переставали быть красивыми, а становились уликами.
Он ещё не знал, что через восемь часов вернётся в этот зал не по графику, а по вызову дежурного следователя. Что экран, на котором только что плясали проценты и ровные зелёные линии, будет чёрным, как море за стеклом, и на нём загорится всего одна строка.