Татьяна Кручинина – Судьбоносец (страница 4)

Пауза за дверью стала гуще, плотнее. Потом с другой стороны послышался голос. Глухой, приглушённый, как будто человек говорил, отвернувшись или прикрыв рот рукой.

– Профилактика обычно приходит по предварительной записи. У меня в календаре на сегодня только оцифровка фонда сорок пятого года.

– Профилактика обычно приходит, когда у неё есть время, – парировал Юрий, не меняя тона. – Сегодня времени нет. Откройте, пожалуйста, дверь. Это займёт меньше, чем вы думаете. И меньше, чем оцифровка фонда.

Замок щёлкнул. Медленно, неохотно, как человек, которого заставили проснуться среди ночи и который ещё не до конца понял, где он и что происходит. Дверь приоткрылась ровно на ширину стальной цепочки. В щели, в полумраке квартиры, показался глаз. Уставший, внимательный, умный. Тот же, что на фотографии из личного дела, только без ровного студийного освещения и ретуши. Живой. Сейчас в нём читались усталость, раздражение и острая, хищная любознательность.

– А если я откажусь? – спросил Лео. Голос стал чётче. – Ваша система посчитает это актом агрессии? Прибавит мне процент к «окну риска»?

– Наша система посчитала уже всё, что ей нужно считать, – ответил Юрий, глядя прямо в этот единственный видимый глаз. – Сейчас считаю я. И мне нужно просто поговорить с вами. Без адвокатов, без камер наблюдателей со стороны, без лишних зрителей. Конфиденциально.

Они какое‑то время молча смотрели друг на друга через узкую щель. Юрий видел, как по ту сторону цепи свершается маленькое, но напряжённое внутреннее голосование. Рациональный голос, голос сына системного куратора, наверняка говорил: «Не открывай. Узнай основания. Позвони отцу, вызови юриста из университета, потребуй ордер». Но другой голос, более тихий, возможно, тот самый, что заставлял его копаться в пыльных архивах, шептал: «Открой. Иначе они откроют сами. И тогда будет не разговор, а процедура. А с процедурой не поспоришь».

Леонард вздохнул. Слабый, но слышимый звук усталой капитуляции. Цепочка звякнула, звенья проскользнули по пазу, и дверь отъехала в сторону.

– Проходите, – сказал он, отступая вглубь прихожей. – Раз вы уже здесь. Только… ботинки. Пол только помыл.

Квартира встретила их не беспорядком, а невероятной, почти удушающей плотностью. Книги не просто стояли на полках – они лежали стопками на полу, на стульях, на подоконнике. Папки с архивными делами, связанные бечёвкой. Распечатки старых карт и схем, засунутые между стеллажами, как лишние, неподходящие кости в чужой, сложный скелет. На подоконнике – стопка пожелтевших научных журналов с аккуратными бумажными закладками-язычками. На стене вместо плаката – огромная, на несколько листов, схема старого Кёнигсберга, поверх которой от руки были нанесены пометки, стрелки, вопросительные знаки. Воздух пах старой бумагой, пылью веков и слабым, едва уловимым остаточным озоном – то ли от старой проводки, то ли от самого сидевшего здесь человека, чей мозг, казалось, работал на таком напряжении, что мог наэлектризовывать пространство вокруг.

– Гостей вы много принимаете? – спросил Юрий, снимая тонкие кожаные перчатки и засовывая их в карман куртки. Взгляд его скользнул по стенам, по стопкам, выискивая не книгу, а оружие; не документ, а намёк.

– Только мёртвых, – отозвался Лео, закрывая дверь. Он не поставил её на цепочку. Маленький жест доверия или понимания бесполезности? – В смысле – документы. Архивы. Извините, это профессиональное.

Он попробовал вытянуть губы в подобие улыбки, но получилось что‑то кривое, напряжённое. Маска, натянутая на лицо, за которым кипел страх, гнев и любопытство.

Юрий чуть наклонил голову, принимая объяснение.

– Документы не возражают против профилактических бесед, – заметил он. – Люди иногда – да. Но я надеюсь, мы сможем договориться.

Он жестом, едва заметным кивком, показал группе остаться у входа в прихожей. Сам прошёл вглубь комнаты, к центральному столу, заваленному папками и развернутыми картами. Он не сел. Остался стоять, демонстрируя, что это не визит, а операция. Короткая, но операция.

– Вы знаете, почему мы здесь? – спросил он, положив ладони на спинку стула.

– Система решила, что я кого‑то убью, – без обиняков, почти с вызовом сказал Лео. Он стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, как бы защищаясь. – За трое суток. Если верить тому, что уже бегает в интимных университетских телеграм-каналах. Или это просто зловещее совпадение, что вы пришли ко мне на следующее утро после смерти вашего же аналитика?

Юрий отметил про себя две вещи. Первое: утечки информации идут быстрее и глубже, чем он предполагал. Второе: Лео Громов не просто испуганный архивариус. Он проанализировал ситуацию, связал точки и теперь проверяет свою гипотезу. Умный. Опасный.

– Наша беседа конфиденциальна, – сказал он, игнорируя провокацию. – Всё, что вы читали в телеграм-каналах, официальным статусом не обладает. Слухи – это шум. Официальный статус обладает вот это.

Он достал из внутреннего кармана куртки свой служебный планшет, чёрный, матовый, безликий. Экран отразил потолок, как тёмное зеркало, а затем ожил, показав развёрнутый протокол 0–17. На экране – галерея из двух лиц. Леонард. И женщина с тёмными волосами и оценивающим взглядом – Евгения Воронцова. Между ними система нарисовала тонкую красную линию, как нить судьбы, которую только предстоит оборвать.

Лео наклонился, всмотрелся. Его пальцы, лежавшие на согнутых руках, чуть дрогнули – не от страха, скорее от узнавания. Не абстрактной «жертвы», а конкретного человека.

– Воронцова, – произнёс он тихо. – Евгения. Частный детектив, бывший архивист. Мы пересекались пару лет назад по делу о пропаже документов из спецфондохранилища. Она… считает меня педантичным занудой. Я её – авантюристкой, не уважающей методологию. Взаимная антипатия. Впрочем, это не редкость в нашей среде.

– Это уже хорошее начало для мотива, – сухо заметил Юрий. – Взаимная неприязнь облегчает логистику. Не нужно искать сложных причин, достаточно простой искры.

– Мотива чего? – Лео резко поднял глаза. В них вспыхнул огонёк. – Мотива поиска истины? Или вы уже расставили все глаголы в будущем времени и теперь просто заполняете пробелы именами?

В голосе не было истерики или агрессии. Было холодное, интеллигентное раздражение, смешанное с глубокой профессиональной и человеческой усталостью. Усталостью от системы, которая лезет в его жизнь с прогнозами.

Юрий выдержал паузу, давая напряжению немного осесть.

– Система считает, что вероятность насильственных действий с вашей стороны в отношении Евгении Воронцовой в ближайшие семьдесят два часа – критически высока, – сказал он, возвращаясь к фактам. – Девяносто четыре и семь процентов. Моё дело – не оспаривать эти цифры. Моё дело – проверить, насколько система права. И вовремя вмешаться, если она права. Или… зафиксировать «осечку», если нет.

Последнее слово он произнёс чуть тише, но отчётливо. Оно повисло в запылённом воздухе комнаты, как незваный гость.

Лео чуть прищурился, будто пытаясь разглядеть скрытый смысл.

– «Осечку»? – переспросил он. – Это у вас новый вежливый эвфемизм для «ошибки системы»? Или специальный термин?

– Ошибка – это то, что уже произошло, оставило след в протоколе и требует разбора, – объяснил Юрий, не отводя взгляда. – Осечка – это выстрел, который не состоялся. И его ещё можно не допустить. Мы с вами сейчас где‑то посередине между этими двумя точками. И моя задача – сдвинуть нас в сторону второй.

Он наклонился, взял с пола у ног небольшой чёрный алюминиевый футляр, который принёс с собой. Положил его на край стола, рядом с папкой, подписанной «Койн?..», и щёлкнул замками. Внутри, в мягком ложементе из тёмного поролона, лежал тонкий металлический ободок с матовыми чёрными сегментами. Браслет наблюдения. Официально – «персональный модуль дистанционного мониторинга и безопасности». На деле – электронный надзиратель.

– Это не арест, – сказал Юрий, указывая на устройство. – Это страховка. На время «окна риска» – этих самых семидесяти двух часов – система будет получать данные о ваших перемещениях, основных физиологических показателях, входящих и исходящих электронных контактах. Если вы ни при чём, если это статистический выброс или… провокация, то через трое суток вы его снимете и забудете об этом, как о дурном сне. В вашем личном деле появится запись о добровольном сотрудничестве.

– А если при чём? – почти спокойно, с ледяной вежливостью поинтересовался Лео. – Если ваши девяносто четыре процента вдруг окажутся правдой?

– Тогда у нас с вами будет уже совсем другой разговор, – так же спокойно ответил Юрий. – И другие собеседники. И другое место для беседы. Но давайте не будем забегать вперёд.

Лео опустил взгляд на браслет. Смотрел на него не как на гаджет, а как на медицинский прибор из старинного учебника, который он, возможно, видел в архивах. Веки его чуть дрогнули. Юрий уловил это микродвижение. Совпадение? Или память? Пока было не ясно.

– Я могу отказаться? – спросил Лео, поднимая глаза. В них читался вызов, но и расчёт. Он проверял границы.

– Формально – нет, – честно сказал Юрий. – Решение системы является основанием для применения превентивных мер. Фактически – вы можете усложнить нам работу. И себе тоже. Я, как человек, предпочитаю, когда люди делают выбор осознанно. Даже если этот выбор им глубоко не нравится. Это сохраняет… достоинство. И облегчает последующую бумажную волокиту.