Татьяна Кручинина – Глубина души в тишине (страница 11)

Тот самый – дедов. С высокой спинкой и сиденьем, отполированным до блеска чужими руками.

Он подошёл ближе, положил ладонь на спинку. Постучал по дереву два раза – коротко, низко. Сигнал, который они не обсуждали, но Егор понял: здесь.

Егор протянул руки вперёд, пальцы наткнулись на дерево. Сначала на воздух – на то место, где спинка «начинается запахом», потом на саму спинку: гладкая верхняя планка, тёплая от солнца, которое попадало из окна, и прохладные стойки ниже.

Он обошёл стул ладонями, ощупывая его, будто давно потерянного друга.

– Он такой же… – выдохнул он.

Голос дрогнул – не от слёз, от узнавания.

Егор сел.

Ступни не доставали до пола – стул был взрослый и высокий. Он чуть подался вперёд, чтобы носки хотя бы касались плитки, чтобы была опора. Руки сами нашли край сиденья, где когда-то лежала шкатулка.

Рифт обошёл вокруг, пару раз кругами, потом устроился у ног Егора, прижавшись боком к его голени.

Костя стоял чуть в стороне и смотрел.

Два года мастерская была закрыта. Он приходил сюда один, иногда с Алисой – проверить, чтобы крыша не потекла, чтобы мыши не съели старые чертежи. Но всё это время здесь не было того, для кого дед, по сути, и строил этот мир: мальчика, который чувствует руками и ногами.

– Здесь пахнет так, как звучал дед, – сказал Егор вдруг. – Я не знаю, как объяснить. Но запах и звук – это одно.

Костя не стал поправлять.

Он сам чувствовал дедово присутствие в каждом предмете: в гладкой ручке рубанка, в тяжести молотка, в шероховатых краях чертежной доски.

Алиса тем временем открывала ставни.

Доски заскрипели – вибрация, которую Костя уловил в плечах. Пыль взметнулась в воздух, и он почувствовал её на коже – мелкие холодные точки на руках и лице. Свет лёг полосами на верстак, на пол, на плечи Егора.

Мальчик поднял лицо.

Глаза его не видели этих полос, но кожа лба и щёк ловила их тепло. Он сидел неподвижно, давая солнцу «нарисовать» мастерскую на его коже.

– Расскажи, что где, – попросил Егор.

Костя подошёл ближе.

Он взял руку мальчика и положил на верстак – слева. Дал провести ладонью по поверхности, по рубанкам, по стамескам. Потом повёл руку дальше, к стеллажу. Поднял – выше, выше, ещё выше – пять полок. Остановился у верхней, открыл банку с лаком, поднёс к лицу Егора.

Егор вдохнул. Запах ударил в нос – смола, растворитель, старое дерево.

– Как у нас… под лестницей, – сказал он.

Дома, в Краснолесье, под лестницей стояла коробка с лаками и красками, которые Костя привёз из Нестерова. Запах был похож: смола, растворитель, старое дерево.

– Справа – окно. Под ним – стол. Письменный. Там… – Костя приподнял лист бумаги, и он зашелестел. Егор повернул голову к звуку. – Чертежи.

Егор кивнул.

– А шкатулка? – тихо спросил он.

Костя на секунду задержал дыхание.

Вопрос был неизбежен.

Он покачал головой. Потом взял руку Егора и положил на пустое место на верстаке – туда, где пыль лежала ровно, без следов. Провёл его пальцами по гладкому дереву.

Егор понял.

– Но место… осталось, – сказал он.

Костя кивнул. Потом взял руку мальчика и сжал три раза – да.

В мастерской не было воды под ногами, как в подвале. Не было запаха гниения. Но холод от пустой шкатулки, лежащей сейчас в воде, доходил сюда – через память, через воздух, через то, как дрогнули пальцы Егора на гладком круге.

Рифт вдруг насторожился.

Щенок поднял голову, уши встали торчком. Нос потянулся в сторону дверей. Он тихо фыркнул, потом коротко зарычал – вибрация шла из груди, а не из горла. Костя почувствовал это в полу, Егор – в воздухе.

Егор замер.

– Кто-то… был здесь недавно? – спросил он.

Костя прислушался телом.

Пол был сухой, пыль на плитке лежала ровным слоем, следов новых шагов он не видел. Но на одном краю верстака пыль была другой – не густой, а как будто смятая. Или показалось. Костя провёл пальцами – да, там было меньше пыли, дерево было глаже.

– Наверное, заходили, пока… – начала Алиса и замолчала.

Она вспомнила, как сельсовет просил ключ «на всякий случай». Как кто-то из чиновников приходил сюда с проверкой, пока мать Егора болела.

Костя покачал головой. Потом взял руку Егора и написал на ладони: «ПОТОМ».

Егор нахмурился.

Костя добавил: «РАЗБЕРЁМСЯ».

Сейчас важно было не это. Сейчас важно было, что мальчик сидит в дедовом стуле, что их трое, и что мастерская снова отзывается не только пустотой, но и их дыханием.

Алиса достала из сумки тряпку.

– Давайте… будем возвращать всё к жизни по чуть-чуть, – сказала она.

Костя уловил движение губ краем глаза, или догадался по контексту. Он взял вторую тряпку.

Егор усмехнулся – Костя увидел, как дрогнули плечи.

– А я буду… слушать, как вы это делаете, – сказал он.

И положил руку на край стола, чтобы ловить через дерево каждое движение.

Рифт улёгся у его ног, положив голову на лапы. Он тоже слушал – по‑своему.

Часть 2.3

Вечер опустился на Краснолесье быстро, как всегда осенью.

Костя сидел на крыльце дома матери Егора и чувствовал, как воздух меняется. Как тепло уходит, а холод подбирается со стороны леса. Воздух остывал – он чувствовал это кожей: каждый выдох оставлял на губах холод, каждый вдох тянул из груди тепло.

Рифт лежал рядом, положив морду на лапы. Уши двигались – ловили каждый шорох, каждое движение воздуха, которых Костя не чувствовал. Иногда щенок поднимал голову, уши были повёрнуты в сторону леса, ноздри дрожали. Замирал на секунду и снова опускал морду.

Внутри дома горел свет. Костя различал его сквозь занавески – жёлтое пятно, размытое, тёплое. Алиса готовила ужин. Егор сидел за столом, и Костя догадывался об этом по тому, как ровно лежало пятно света – мальчик не двигался, только гладил край стола, где когда-то стояла шкатулка.

Костя вышел на крыльцо не просто так.

Он чувствовал лес. Вибрацию, которая шла от земли через ступени, через доски крыльца, через ноги. Лес никогда не молчал. В нём всегда что-то двигалось: ветки, звери, ветер. Но сейчас, в сумерках, ритм был другим.

Костя ждал.

Он сам не знал, чего именно. Того, что почувствовал в подвале? Той вибрации тяжёлой машины, которая прошла по стенам утром? Или просто – необходимости быть на границе, между домом и темнотой.

Рифт поднял голову.

Щенок встал, уши торчком, нос потянул воздух. Уши были повёрнуты туда, где лес подходил к самому забору. Коротко, тихо заскулил – не испуганно, а предупреждающе.

Костя положил руку ему на спину. Под ладонью – дрожь, частое сердце, напряжённые мышцы.