Татьяна Красноярская – Целебные сказки для взрослых девочек (страница 3)

И наконец, она представила всю планету – ярко голубой шар, одинокий и прекрасный в космической черноте. И тончайший, но мощный поток зелëно-золотистого света потянулся от её сердца к этому шару, окутывая его, как живая, пульсирующая лоза, нежной, защищающей любовью.

И тогда случилось чудо. В её теле разлилось глубокое, спокойное тепло. Напряжение ушло из плеч и шеи, челюсти разжались, тело расслабилось Лёгкая, сладкая усталость, как после живительной прогулки по весеннему лесу, накрыла её с головой.

Любава мягко улыбнулась, и заснула счастливым, глубоким сном исцеления.

Утром она впервые за много месяцев проснулась отдохнувшей. В её теле была лёгкость, а в душе – тихая, светлая радость.

Так началась её ночная вахта. Она стала Хранительницей Тишины, маленькой Повитухой Покоя для целого мира.

Как-то раз, рассылая свой зелёно-золотистый свет, она заметила нечто новое. В темноте спящей Земли зажглись другие точки. Их свет был разных оттенков: где-то серебристо-голубой, как горный ручей, где-то тёплый, медово-янтарный. Но многие сияли именно её, зелёно-золотистым светом. Одна точка – над спящим Техасом. Другая – над домиком в норвежском фьорде. Третья – в африканской саванне.

Это были другие. Такие же, как она. Те, кто просыпался в свой «час тишины», чтобы послать миру любовь. Сначала они просто сияли, как отдельные маячки. Но потом Любава научилась чувствовать их потоки – тёплые, шелковистые, каждый со своим оттенком: кто-то посылал утешение, кто-то – исцеление, кто-то – прощение.

И однажды ночью она мысленно протянула к ним свою зелёно-золотистую нить. И случилось чудо соединения. Лучи от сотен, тысяч сердец по всей планете стали тянуться друг к другу, сливаться в единый сияющий поток.

Он переливался всеми цветами добра, но основой его был прочный, живой, зелёно-золотистый цвет пробивающейся жизни, цвет упрямой надежды.

Этот поток, словно невесомое, но невероятно прочное покрывало. Оно мягко опускалось на леса и океаны, на города и деревни, на спящих людей и зверей. Это была живая сеть поддержки, оплетающая Землю, как стебли плюща оплетают старую стену, чтобы удержать её от разрушения.

Люди в разных уголках Земли, сами того не понимая, начали просыпаться с лёгкой душой. Старые обиды понемногу таяли, как иней на солнце. Враги, сами себе удивляясь, находили слова для примирения. Дети стали видеть больше добрых снов. Врачи замечали, что некоторые болезни отступали легче.

В мире не стало меньше проблем, но в него вернулась неуловимая, но важная сила – сила сострадания, взаимопонимания, тихой надежды и любви.

Любава больше не просыпалась разбитой. Она просыпалась наполненной. Она смотрела на свои зелёные часы в 3:33 и улыбалась. Теперь они были для неё не сигналом тревоги, а напоминанием о том, что где-то в огромном ночном хоре любви есть и её голос – тихий, но необходимый. И её зелёно-золотистый поток уже плетётся в общее, мощное энергетическое поле планеты.

Поле любви, которое, как упрямый росток жизни, разбивает асфальт одиночества и страха, даря миру шанс проснуться обновлённым. И пока где-то в мире в три часа ночи чья-то душа шепчет: «Все любимы. Всë во благо. Я прощаю, благодарю, люблю» – у этой странной, ранимой, прекрасной планеты под названием Земля есть шанс. Шанс выспаться. Выздороветь. И проснуться обновлённой.

О Девочке, боявшейся Ветра

Жила-была девочка по имени Мара. Она жила в уютном мире, где пахло бабушкиными пирогами и звучал дедушкин смех. Но однажды случился первый страх. Умер старый кот.

Мара видела, как его тельце стало холодным и неподвижным. Бабушка, обнимая её, сказала сквозь слёзы: «Так бывает. Всё стареет и когда-нибудь уходит».

Эти слова, как ледяное семя, упали в душу Мары. Она присмотрелась к своим старикам – к паутинке морщин вокруг глаз бабушки, к дрожащим рукам дедушки. И её детское сердце, острое и чуткое, вдруг поняло. Оно не просто узнало факт, а прочувствовало его всем существом: они тоже уйдут. Они станут такими же тихими и холодными, как кот.

И её страх не остался просто страхом за них. Он переродился. Перерос в огромного, всепоглощающего Ветра по имени Никогда.

Этот Ветер стал дуть в её жизни постоянно, выстуживая радость. Она смотрела на маму и думала: «А ведь и она…» Она смотрела на цветущую яблоню и видела не красоту, а будущие голые, мёртвые ветки. Она играла с подругой и вдруг ловила себя на мысли: «А когда-нибудь и нас не будет. И этой игры тоже не будет. И ничего не будет».

Смерть перестала быть печальным событием где-то на краю жизни. Она стала главным сюжетом самой жизни. Мара стала боялась засыпать – ведь сон был похож на маленькую смерть. Она боялась отпускать маму на работу – а вдруг? Она собирала в альбом самые дорогие воспоминания, словно пытаясь построить плотину против реки времени, которая несёт всё к водопаду под названием «Конец».

Её мир, когда-то яркий и сочный, стал прозрачным и зыбким, как тень, которая вот-вот растает.

Мара перестала быть ребёнком. Она стала маленьким, дрожащим философом в капкане вечности, и ей было невыносимо одиноко, потому что другие дети, казалось, не слышали этого леденящего Ветра.

Однажды, когда она сидела на крыльце и смотрела, как с клёна облетает лист, к ней подошла соседка – старая травница баба Варя, которую все считали чудаковатой.

Баба Варя молча села рядом, протянула ей кружку тёплого чая, пахнущего мёдом и травами.

– Холодно? – спросила она просто.

– Не снаружи, – прошептала Мара, не в силах сдержаться. – Изнутри. От Ветра.

– Какого ветра?

– Ветра, который всё уносит. Навсегда. Бабушку, дедушку, маму… меня. И тогда ничего не будет. Совсем ничего.

Баба Варя долго смотрела на облетающий клён, а потом тихо сказала:

– Ты боишься не Ветра. Ты боишься тишины после него. Но ты его не так понимаешь. Тот Ветер, о котором ты говоришь, – он не разрушитель. Он – Великий Танцор.

И она начала рассказывать историю. Не как сказку, а как то, во что сама свято верила.

– Видишь этот лист? Он умирает. Но он не исчезает. Ветер срывает его и несёт в пруд. Лист станет домом для водяного жучка. Потом сгниёт и станет илом. Ил напитает водоросли. Водоросли съест малёк. А малька поймает цапля, и из её пера, когда оно выпадет, совьёт гнездо певчая птица. Песня этой птицы будет будить весну. Ничто не уходит в „никуда“. Всё лишь меняет форму в великом танце Ветра.

– Твой дедушка смеётся. Звук его смеха – это колебание воздуха. Частицы этого воздуха сейчас внутри тебя. Ты вдыхаешь его смех. Частицы бабушкиного пирога стали частицами тебя. Их любовь не в их телах. Она в твоих воспоминаниях, а воспоминания – это узоры в твоём мозгу. Они – часть твоего существа. Они уже бессмертны, потому что живут в тебе.

Мара слушала, широко раскрыв глаза. Ветер в её душе не стих, но перестал выть. Он затих, превратившись в ровное, печальное, но уже не ужасающее дуновение.

– Но я же… я исчезну? – спросила она, уже без прежней паники.

– Ты песня, которую поёт Вселенная прямо сейчас, – сказала баба Варя. – Песни имеют начало и конец. Но разве песня бессмысленна, потому что заканчивается? Её смысл – в самом звучании. В каждой ноте. В твоей радости, в твоей любви, в том, как ты трогаешь этот лист, – ты оставляешь след в узоре мира. И этот след остаётся. Навсегда. Бояться конца песни – значит пропустить её красоту.

С того дня Мара научилась слушать песню, а не ждать тишины. Да, она по-прежнему знала о Ветре. Но теперь она смотрела на бабушкины руки не как на знак ухода, а как на карту прожитой, интересной жизни. Она обнимала дедушку не со страхом, а с благодарностью за этот миг, за его запах дыма и леденцов, который она впитывала в свою память.

Она не перестала думать. Но её мысли стали не ледяными иглами, а тёплым вниманием к хрупкому и прекрасному «сейчас».

Она поняла: бояться смерти – значит бояться жизни, ведь это две стороны одной монеты. А приняв неизбежность Ветра, можно не цепенеть от ужаса, а наконец-то расправить паруса и плыть, ловя его дыхание.

И в этом – величайшее освобождение.

О крепостном Столе

В большом доме, полном книг и тишины, жила девочка по имени Ара. Её отец был великим учёным. О нём писали в газетах, его уважали во всём мире.

Но для Ары он был просто папой за письменным столом. Большим, тёплым, пахнущим табаком и старой бумагой, но… вечно отгороженным крепостью из книг, чертежей и мыслей. Куда вход был воспрещён.

Она завидовала другим детям. Безумно, до боли в горле. Она видела, как соседский папа катал сына на плечах, щедро смеялся и глупо падал с ним в сугроб. Она видела, как папа её подружки Тани, простой водитель, чинил велосипед прямо во дворе, пачкая руки маслом, и терпеливо объяснял каждой винтик.

А её папа? Он сидел. Он думал. Он писал. Он был рядом, в соседней комнате, но дотянуться до него было невозможно.

– Пап, поиграй!

– Потом, солнышко, не мешай, это очень важно.

И «потом» никогда не наступало. Ей казалось, что он выбрал формулы и теории вместо неё. Что мир в его чернильнице интереснее, чем она. Её детство прошло в тени его величия, и эта тень была холодной.

А потом он умер. Тихо, как и жил – за тем самым письменным столом. И мир, и без того тихий, стал совсем беззвучным. Большой дом оглушила пустота.

Теперь некому было мешать. И не к кому было прорываться. Теперь она могла бы кричать, топать ногами, разбрасывать его бумаги – и никакого «не мешай» не последовало бы. И от этого было в тысячу раз больнее.