Татьяна Коростышевская – Внучка бабы Яги (страница 12)
– Вот сейчас как дам в лоб, – пригрозила мне ложкой бабушка. – Сразу начнешь прорицальные зелья от притирок отличать. Учишь ее, учишь… Бестолковка! Кыш с глаз моих, пока не передумала!
Я рысью кинулась к сундуку. Ёжкин кот! Это ж откуда у меня столько барахла насобиралось?
Погода радовала – мороз и солнце. Благодать! Зигфрид чинно топтался у крыльца. Вскинул голову, когда я вышла, уставился во все глаза и даже, кажется, дышать стал с перебоями – через раз. Не нравится? Подумаешь! Сам-то не принц заморский. Небось, всей деревней ему одежу справляли. И зипун, хоть теплый и добротный, но явно с чужого плеча – вон как на локтях-то затерся. Все равно обидно. Поэтому буркнула неприветливо:
– Рот закрой, горло застудишь.
– Ну просто Снегурочка! – отмер парень.
Уф! Значит, все-таки от моей красы ненаглядной ошалел. Я оглядела свою голубовато-белую шубку, поправила на затылке меховую шапочку и про себя помянула добрым словом Ляксея, который мне на эту красоту шкурок насобирал. Эх, жаль, простые катанки обуть пришлось – сапожки не в пример лучше смотрелись бы. Да только вот в такой мороз без пальцев на ногах остаться можно. Так что, как говорит наш староста под третью чарку, здоровье дороже. Я сразу повеселела.
Протиснувшись гуськом на укатанную общую дорогу, мы пошли рядом. Не сговариваясь, повернули направо – к реке. Барон бросал на меня косые взгляды и начинать непринужденную беседу не торопился.
– А она, говорят, совсем дурочка была… – начала я.
– Кто?
– Да Снегурка наша. Знаешь, на другом краю бирюк живет, то ли Роман, то ли Богдан – сейчас не упомню…
Зигфрид попытался поправить очки и покачал головой:
– Нет, не знаком.
– Ну так вот… – продолжила я. – Давно дело было, годков тридцать назад, как раз под конец освободительной войны. Ну, когда наш теперешний князь Стольный град брал, то есть освобождал из рук коварных узурпаторов…
Я села на любимого конька – страсть как люблю истории рассказывать. Зигфрид оказался слушателем благодарным: не перебивал, кивал в нужных местах, даже за локоток меня ухватил, чтоб ни словечка не упустить. А я разливалась соловьем:
– И к делу князюшка подошел с размахом – наемников нагнал видимо-невидимо. И северные варвары были со своими шаманами, и восточные колдуны, и… Да кого только не было! Даже дюжину боевых големов на штурм пустил.
Тут барон так стиснул мою руку, что я вскрикнула:
– Полегче, я-то не из глины!
– Прости, – смутился студент. – Я вашу новейшую историю плохо знаю. Как же ему удалось такое разношерстное войско собрать, да еще и под стены привести?
Вопрос был скользкий, углубляться в него не хотелось, поэтому я ответила кратко:
– Вещуны Трехликого порталы навели. Ты же знаешь, они мастера перемещений…
Зигфрид, видно, хотел еще что-то уточнить, да только я ему вопроса вставить не позволила, затарахтела, как глухарь на токовище:
– А дело было так. Возвращался в далекие жаркие страны докс Шамуил, чьи глиняные великаны сыграли решающую роль при штурме. Доксы считаются в народе людьми прижимистыми, чтоб не сказать – скаредными. Правда это или нет – судить не нам. Только Шамуил полностью народному мнению соответствовал. Он благополучно развеял своих кукол сразу после победы – их транспортировка обошлась бы дороже, – получил с князя причитающуюся плату и, не торопясь, пешочком, опять же в целях экономии, двинулся в родные края. Путь его проходил через Мохнатовку. На ночлег остановился он в халупке нашего то ли Романа, то ли Богдана. Не, вспомнила – Мирон того деда звать. А чтоб денежку не тратить – заплатил за постой кусочком пергамента.
– С формулой? – ахнул студент.
Я хихикнула:
– Ну да! Одним из тех, которыми он свое воинство оживлял. Докс рассудил, что колдовство слегка повыдохлось, ни на что большое силы его уже не хватит, а бирюку в хозяйстве – в самый раз. Ну дальше ты, наверное, догадался…
– Нет, нет! Требую продолжения истории.
– А дальше – как в сказке. Тогда Мирон еще не отшельничал, хозяйка у него была. Тоже, представь себе, баба скопидомная. Только дед за глину – помощника себе лепить, она в крик: «Ты чего добро переводишь! Лучше печь с того боку подмажь!» Дед в спор, она за ухват. Так до зимы и спорили. А потом Мирон плюнул и слепил девку из снега, оживил ее пергаментом, назвал Снегурочкой. И хорошо слепил – талант у деда оказался. Она у стариков во дворе жила, в избу-то ее боялись заводить, чтоб не растаяла. Красивая, говорят, была – сама беленькая, глазищи синие огромные и русая коса до самой земли. По деревне шла – мужики цепенели. Правда, говорить не могла, только мычала. Видно, дед что-то с заклинанием напортачил.
– Идеальная жена! – закатил студент свои бесстыжие глаза. – Прекрасна, как богиня, и молчалива, как мрамор. Весной она растаяла?
– По легенде, ее Мороз Иванович себе забрал, то ли внучкой, то ли еще кем… Только я думаю, точно растаяла.
– И на основании чего фройляйн делает такие выводы? – продолжал веселиться Зигфрид.
– Ну это же скаредная баба Мирона потом на колобка по сусекам скребла. Скорее всего, ему Снегурочкин пергамент по наследству и перешел.
– А неблагодарная ватрушка, не мешкая, сбежала от своих благодетелей. Эту сказку я записывал, – подвел итог студент. И в подтверждение своих слов пропищал тоненьким противным голосом: – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел.
– Садитесь, фон Кляйнерманн, отлично, – поддержала я игру.
Вот так, дурачась и подначивая друг друга, мы и дошли до цели. На смородиновом крутояре не протолкнуться – гуляет народ. Корочун сегодня – самый короткий день в году. Большой праздник. Нарядные краснощекие девицы вышли себя показать, парни – на красавиц посмотреть, а кто постарше и посолиднее – развеяться, отдохнуть от целого года тревог и забот. Песни-пляски, снежки да салазки, прямо на середине реки расчистили мужики место под каток. Ходит-бродит с лотками промеж гуляющих торговый люд – кому прянички, кому конфеты-мармелады или печенье, а кому и чего покрепче да пожиже – на любой вкус товар сыщется, на любую мошну. И разносится над толпой веселая морозная песня:
Зигфрид с кем-то здоровается, отвечает на поклоны, улыбается. Почти своим стал студент. Угол ему у себя Платон Силыч выделил, столоваться с домашними завсегда приглашает. Значит, барону в нашей деревне почет и уважение. А может, староста его женить надумал? А что? У Силыча три дочери на выданье. Не все ж им по вечерам под окнами прясть в ожидании суженого. И на меня деревенские внимание обращают. Только внимание неприветливое, настороженное. Ну да ничего, мы привычные… Однако бессмысленное хождение начало меня утомлять.
– Пошли хоть на ледянке скатимся, – дернула я студента за рукав.
– Твоей бабушке обещано было, что озорничать не позволю, – поморщился Зигфрид. – Слаба ты еще для таких подвигов.
– Ну, тогда хоть леденец на палочке купи… – заныла я.
Спутник только кивнул и ринулся в толпу лотошников. У кого-то характер от мороза, видно, портится. Ну чего ему стоило прокатиться по обледенелому желобу аж до другого берега, да с ветерком, с гиканьем, с посвистом молодецким? А то бродим тут на веселом празднестве, будто нам сто лет в обед. Бабуля, вишь, ему не велела! Тоже подлиза знатный. Носятся со мной, как с тухлым яйцом, уже которую седмицу.
– Ой, девки, глядите, как ведьмина внучка расфуфырилась, – донесся до меня визгливый злобный голосок. – Небось всю восень морду в щелоке держала.
Это кто у нас смелый такой? Ага! Лизавета – младшая дочка старосты. У самого берега, где начинается укатанный ледяной спуск, веселится компания молодежи. Парни и девки отвлеклись на минутку друг от друга и все уставились в мою сторону. Мелькнуло лицо бывшей подруженьки, слегка вытянутое от удивления. Мне показалось – сейчас Стеша подойдет поздороваться. Нет, отвернулась равнодушно, что-то шепнув стоящей рядом девице. Ну правильно, не ровня я ей. Не очень-то и хотелось! А вот Лизавету надо отбрить. А то меня живо эти курицы заклюют. Проходили, когда они еще цыплятами желторотыми по деревне бегали. Поэтому я вдохновенно заорала, перекрывая ровный гул толпы:
– Ты, квашня, на себя посмотри! Всю свеклу из клетушки на румянец извела? Так у тебя одна щека выше другой получилась! И за косу держись покрепче. А то, может, кто-то еще не знает, что она у тебя приплетная-а!
Вот так-то! Вишь, разозлилась как – так покраснела, что уже и не видно, чего у нее там выше. Правда – она завсегда больнее брехни колет.
Я гордо развернулась и… бамц! – получила в голову плотным снежком, аж в ушах зазвенело.
– Ой, люди добрые, Федор-то чернавку осчастливил! – захлебываясь, визжала Лизавета.
Вот ведь как полезно кавалера под рукой иметь. А мой где-то петушков липких выбирает. Федька – потный и раскрасневшийся кузнецов подмастерье – уже споро лепил другие снаряды. Ах, значит, так? Мало я тебя в детстве колотила! Время-то идет, а ума у некоторых не прибавляется. Я зарылась по локти в ближайший сугроб. Силы, конечно, не равны, да только я быстрее. Р-р-раз! – и огромный ком снега залепил лицо противнику. Федька только отряхнулся по-собачьи. В следующую минуту я согнулась под градом холодных колобков. Приятели Федора – Мишка и Гришка – поспешили на помощь недорослю. И я стала отбиваться. Остальные радостно скалились нежданному развлечению, улюлюкали, кричали, но в баталии принять участие не стремились. По уму, мне следовало отступать – бежать домой или искать Зигфрида, чтоб спрятаться за его широкую спину. Да только овладел мною какой-то злой кураж – я носилась подобно грозовой туче, мои наскоро слепленные снежки разили без промаха. Вот уже схватился за глаз Мишка, Федор стал явно прихрамывать. Я уворачивалась от атак, используя любую неровность, любой снежный занос или куст, неожиданно переходя в контрнаступление. И лилась, лилась разудалая песня: