Татьяна Коростышевская – Внучка бабы Яги (страница 11)
– Они по наведенной тропе ушли, – проговорила ледзянка, повинно наклонив голову. – Совсем…
– Не казнись, – ответила бабуля. – Моя в том вина, забыла я о великой силе материнской любви. Передумала Матрена, ради ребенка за Ляксеем пошла.
Затем продолжила, обращаясь уже ко всем присутствующим:
– Благодарствую, сестры, что по первому зову ко мне на помощь прилетели. Больше нет у меня права вас созывать – ведьмину клятву я нарушила. Теперь вот Данута пусть промеж вас главной будет, пока Макошь свою волю не явит.
И, отметая возражения, пружинно поднялась с земли:
– Лутоня, хватай студента.
– Пусть твоя внучка останется, – проговорила ледзянка, задорно мне подмигнув.
– Не наша она, – сомневалась родственница. – Не успела я в младенчестве ее обратить, а потом уже поздно было…
– Она – женщина, значит, наша. Дай девчонке немножко свободы, чай, не заблудится, дорогу найдет.
– Уболтала, – сварливо согласилась бабушка. – Но чтоб до полудня дома была.
– А я? – начал притихший было Зигфрид.
– А ты, барон, как человек благородный, проводишь пожилую женщину. – Яга картинно схватилась за поясницу. – И забудешь обо всем, что видел сегодняшней ночью.
– О, фрау, забыть о вокальных упражнениях начальства, боюсь, будет выше моих сил. – Студент вскочил и галантно поклонился.
Рука об руку они покинули поляну. А как только их спины скрылись за деревьями, до нас донеслась исполняемая в два голоса песня, в припеве которой повторялось «эль амор».
– Нареченный твой? – брезгливо кривя рот, спросила одна из кринолиновых девиц.
– Друг, – ответила я как могла твердо.
– Глупые вопросы, Тереза, – вступилась за меня ледзянка. – Ночь на исходе. За дело, сестры! Ведьмин круг!
Все взялись за руки. Мою левую ладонь холодила рука высокомерной Терезы, а правая досталась круглолицей и круглобокой рутенке. Не совсем понимая, чего от меня хотят, я исподтишка осматривалась. Закрытые глаза, сосредоточенные лица, напряженные рты. Я тоже зажмурилась. А потом я почувствовала себя так, будто в мое темечко попала молния. Ослепительная вспышка света сменилась угольной чернотой, из которой стали вырисовываться разноцветные ломаные линии. Они бежали, переплетались, путались, сбивались в колтуны. И я понимала, что обязана расчесать, выпрямить эту волшебную кудель, распутать все нити судьбы. Своим новым внутренним зрением я видела каждую из сестер, причем как снаружи – до последней веснушки, до каждой крохотной реснички, так и изнутри – с их чаяниями, обидами, мечтами. Тереза была романской княжной, и самым большим ее желанием было выйти замуж за двоюродного брата. Как я поняла, близкородственные браки в их краях были запрещены, и девушка страдала. Близняшки Дарья и Марья были дочерьми стольноградского купчика, и в миру их заботило только то, что батюшка на новый сарафан денежку не отсыпал. Данута обреталась под Вавелем, занимаясь ведовством в небольшой деревеньке. А пятая сестра – Йохана, оказалась наперсницей Терезы. Причем про себя она думала противным словом «приживалка». И несмотря на то, что все они были разными, та крошечная капелька крови племени ягг, которая текла в их жилах, позволяла им объединенными силами продолжать традицию – служить Матушке. И еще я понимала, что мне в действе отводилась скромная роль источника силы – всех сестер здорово потрепала погоня. И видела, какой смешной чумазой деревенщиной выгляжу в их глазах. И ничуточки, ничуточки не обижалась. Мне было так невероятно хорошо, что я хотела всю себя отдать на служение, выдавить, выплеснуть до донышка, чтоб пустой оболочкой лечь под ноги богине. И она отвечала мне благодарной лучистой улыбкой, в которой я растворялась, как соль в кипятке.
«Эх, иссушили девку», – донеслось издалека, будто сквозь подушку. «Поспешаем, сестры, уже рассвет… не поминай лихом…»
Пришла в себя я ближе к полудню, лежа на холодной земле возле мертвого кострища.
Глава 4. Очень зимняя, в которой у героини просыпаются силы и ей предстоит отправиться в путь
Неслышной и почти незваной, кутаясь в пушистую снежную шаль, аккуратно переступая мягкими меховыми унтами, в Рутению пришла зима. Пора праздная и сытая – время братчины и свадеб. Мохнатые снежинки, похожие на разлапистых паучков, закружили хороводами, реку сковало панцирем блестящего гладкого льда, а в воздухе стали разноситься густые запахи копчений да пирогов.
Ну, это для кого роздых, а для кого времечко над книгами горбатиться. Родственница спуску не дает – учиться заставляет. Говорит, и так много упустила. А про то, что причина была уважительная и что это ее подруженьки меня чуть в могилу не свели – ни мур-мур.
После памятной ночи на Идоловой поляне я слегла. Болталась в сером тумане между жизнью и смертью, почти ничего не слыша и не ощущая. Яга, лишенная покровительства Матушки и оттого непривычно слабая, сбивалась с ног, пытаясь поднять меня отварами и заговорами. А я медленно, неотвратимо угасала. Время от времени приходила в себя, чтоб безучастно отметить горький вкус лекарства или душный жар печи, в которую меня регулярно опускали для лечения, а потом забывалась тяжелым, недобрым сном – меня колотила лихорадка. В бреду приходили ко мне видения, большую часть из которых я не запомнила, являлись странные люди и нелюди… Иравари, которой для бесед теперь не нужно было блюдца, склонялась над лежанкой, укоризненно качала головой, пряча слезы в уголках глаз. Леший укачивал на руках слюнявого рогатого младенца и радостно мне улыбался из угла горницы. Трехликий, как ему и положено, ходил утром на четырех ногах, днем – на двух, а к вечеру отращивал третью. Макошь, почему-то коротко по-мужицки стриженная, подносила ко рту чудную дымящуюся палочку и выдыхала мне в лицо вонючие клубы. Я отмахивалась, надсадно кашляла. «Рано тебе еще, девка, – втолковывала она мне. – Рано, и не ко мне…» И соленый ветер надувал паруса, и крики чаек разносились над бескрайней морской гладью…
А потом все кончилось. Одним прекрасным утром я проснулась затемно, потянулась от души, до хруста, прислушалась к себе и поняла, что абсолютно здорова. Когда, пошатываясь с отвычки, добрела до оконца, стало ясно, что, пока я болела, чернотроп остался позади – Мохнатовку укрыли снежные сугробы.
– Ба, – подняла я голову от толстенного фолианта. – А зачем мне все тридцать три хинских говора знать надобно? Я ж до тех земель в жизни не доберусь, чтоб свою образованность показать.
– А все пригодится, – рассеянно ответила ведьма, хлопоча у плиты, помешивая в чугунке густое травяное варево. – У них завсегда сильные колдуны были, и все, вишь, любили за собой записывать. А тебе хитрый заговор прочесть или таблицу звездную составить… или кушанье какое чужеземное приготовить – все кусок хлеба.
– Бабуль, а почему ты меня по-элорийски не учишь? Такой красивый язык, и, наверное, уж их маги посильнее хинских сейчас будут.
– Эх, Лутоня. – Яга сняла пробу большой деревянной ложкой, поморщилась и досыпала в чугунок из полотняного мешочка. – Там все непросто…
С истошным петельным визгом распахнулась дверь, в горницу через сени ввалился клуб морозного воздуха, а вслед за ним – уставший Зигфрид.
– Расчистил дорожку, принимай работу, хозяйка.
– Вот еще, буду я ноги лишний раз трудить, – вежливо ответила бабуля. – Разгреб снег, и ладно. Лучше объясни нашей девице, почему я ее элорийскому наречию не обучаю.
Студент не обиделся или просто виду не подал. Скинул в углу на лавку теплый зипун, варежки и, потирая руки, уселся за стол напротив меня. Помолчал, собираясь с мыслями, снял запотевшие в тепле очки.
– Знание этого языка дается только тем, кто хоть раз там побывал.
– Кем дается?
– Не знаю. Просто выходишь из портала и сразу начинаешь понимать чужую речь, будто в голову кто-то нужные слова вкладывает. А потом, даже когда покидаешь Элорию, это знание с тобой остается.
Надо ли уточнять, что мне сразу туда захотелось? Кто ж от такого подарочка откажется? Я-то точно не из таких. Хочу, хочу, хочу…
– Фрау Ягг, – повернулся студент к бабуле. – Может, отпустите со мной внучку на гуляние? Чего-то она бледненькая совсем. Силыч сказал, на площади скоморохи представление давать будут, да и на берегу сейчас весело. Пусть развлечется, а я за ней присмотрю.
Вот оглоед! Бледненькая я ему! Да с моей болезнью бабушка про притирки да замазки забыла. Вот рябые разводы сами собой и пропали. А то, что кожа у меня светлая, – так это порода у нас, яггов, такая. Как бы это на себя незаметно глянуть – в плошку с водой, а еще лучше – в блюдце волшебное? Спросить у Иравари – может, я собой дурна, может, и ни при чем были бабушкины ухищрения? Я засуетилась было, но притихла под тяжелым взглядом родственницы. Ой, не пустит…
– Отчего ж не погулять, коли дело молодое, – неожиданно решила бабуля. – А вечерком к нам приходи – будем твоему ректору ответ писать.
Зигфрид широко улыбнулся.
– Рано радуешься, – окоротила ведьма. – Я еще ничего не решила… Иди пока на дворе подожди. Лутоне приодеться надо.
– Я не буду этой гадостью мазаться, – опасливо пропищала я, указывая на котел, когда за студентом захлопнулась дверь. – Пахнет уж больно… Аж глазам больно, так оно пахнет!