Татьяна Коростышевская – Опомнись, Филомена! (страница 28)

Я подошла к зеркалу. Черные шелк и атлас подчеркивали мою бледность, заставляли сиять глаза еще ярче. Строгая прическа открывала шею и скулы.

– Маску, донна Филомена. – Чечилия закрепила на моем лице серебряную кружевную Коломбину. – Госпожа, вы прелестны.

А некоторые аквадоратские дожи полагают, что недостаточно.

Карла ждала нас у гондолы. Публика на площади приветствовала меня криками, кажется, Аквадората не спала никогда.

– Праздник продолжается? – спросила я, не забывая кланяться подданным. – Такая рань.

– Народ любит зрелища. – Дона Маламоко качнула подбородком в сторону колокольни. – Ты тоже полюбуйся.

На половине колокольной башенки болталась подвешенная клеть, в которой стенали две довольно растрепанные синьорины.

– Это девицы Джина и Клаудиа, – продолжила Карла строго, – воровки.

– Скорый суд?

– Скорый и строгий. – Таккола зевнула. – И назидательный. Маска не скрывает твоего, драгоценная Филомена, сочувствия. Пустое. Бывшие горничные провисят здесь лишь до вечера, на закате их отпустят и с позором изгонят из столицы.

– Донна догаресса! – Через площадь почти бежал Артуро, за ним спешили слуги с парой пузатых кувшинов. – Его серенити велел снабдить вас водой.

– Передайте супругу нашу благодарность, – громко сказала я и ахнула, когда синьор Копальди с поклоном протянул мне стеклянный шарик с Чикко.

– Тишайший Муэрто желает, чтоб донна Филомена не расставалась со своим питомцем.

Крошка-мадженте дремала, и я с трудом оторвала взгляд от изящного алого тельца:

– Мне позволено ее пробудить?

– Дож настаивает на этом.

С довольной улыбкой я вытряхнула Чикко на ладонь и ощутила, как крошечные лапки взбегают по моему рукаву на плечо, чтоб совсем скоро сомкнуться на мочке уха.

– Передайте его серенити, что супруга счастлива, – хихикнула Маура и подтолкнула меня к гондоле, шепнув едко: – Притуши улыбку, кокетка, господин помощник уже ослаб от ее лучезарности.

А усадив догарессу на подушки сиденья, она обратилась к Такколе:

– Моя лодка на месте?

– Я заплатила мальчишкам, чтоб они пришвартовали твое имущество у палаццо Мадичи.

– Прекрасное решение, – похвалила командирша и заняла место около меня. – Отплываем.

Кроме гондольера в маске Вольто нас сопровождали четверо гвардейцев, и, несмотря на то что гондола была обычной, без гербов и вензелей, меня узнавали. То и дело мне приходилось отвечать на приветствия и поклоны.

– Наша аквадоратская Львица погрустнела? – спросила донна да Риальто у наливающегося солнцем неба. – Отчего?

– Чезаре отдал мне саламандру, – ответила я искренне. – С какой целью?

– У тебя есть предположение, которое наполняет тебя печалью?

– Скорее предвкушением. – Тут я несколько покривила душой. – Последовательность такова: мне возвращают Чикко, затем – свободу. Думаю, что, если мой фальши… то есть тишайший Муэрто сегодня получит от Большого Совета то, что планирует, моего присутствия больше не потребуется.

Действительно, нужно радоваться. Может, вечером я получу бумаги о разводе, может, смогу остаться в школе и после ужина займусь рукоделием. Сандаловая шкатулка теперь не подойдет. Преподносить мадженте-саламандру Эдуардо нужно будет в изящном футляре из закаленного стекла. Я украшу сосуд драгоценными бусинами и плетеной канителью, чтоб его можно было носить на поясе. И моя Чикко…

Я погладила малышку кончиком пальца.

Моя Чикко будет болтаться в качестве символа моей любви при каждом шаге?

Отчего-то представленная картина меня не воодушевляла. Может, пусть синьор да Риальто носит мой подарок на груди? Драгоценная брошь, меняющая цвет в соответствии с нарядом, будет смотреться гораздо лучше, чем склянка на поясе.

Воодушевление я изображала прекрасно. Карла, рассмотрев ту часть моего лица, что не скрывала полумаска, саркастично фыркнула:

– В твоей последовательности не оговорено время, что должно пройти между первым и вторым действием. Поделюсь своим предположением. Дражайший Чезаре отдал тебе саламандру, чтоб наш сиятельный сосед князь Мадичи не приближался к догарессе ближе чем на десять шагов.

– Какая любопытная мысль. И когда именно она тебя посетила?

– Примерно, – Таккола сделала вид, что вспоминает, – когда я предложила дожу вернуть тебе Чикко, чтоб его сиятельство прекратил наматывать круги вокруг чужой супруги.

И Карла расхохоталась.

– Ревность? – встрепенулась Маура.

– Или нежелание делиться собственностью.

Последняя фраза показалась мне очень похожей на правду. А еще Чезаре этим жестом продемонстрировал мне как бы чистоту своих намерений. Хороший политический ход. Не будь я столь циничной злодейкой, сердце мое сейчас наполняла бы благодарность к супругу. Но я – это я.

Дверь «Нобиле-колледже-рагацце» оказалась заперта, и один из гвардейцев довольно долго колотил в нее, прежде чем на пороге появился старичок-охранник.

– Синьора Муэрто, донна догаресса со своими фрейлинами желает посетить занятия.

Новости в Аквадорате распространяются быстро, о личности новой супруги дожа здесь знали, но о том, что последняя вернется за парту, кажется, нет.

– Послание его серенити для сестры Аннунциаты. – Карла достала из-под плаща парчовый тубус и энергично им встряхнула.

– Донна Филомена, – Маура потянула меня из гондолы, – ручку, ножку… Синьоры гвардейцы вернутся за нами после занятий. Оставьте нашу воду здесь, у порога, школьные слуги ее заберут.

Преодолевая неожиданную робость, я вошла в дверь альма-матер. Прихожая и коридоры были пустынны. Охранник, не разгибаясь, бормотал поздравления.

– Директриса у себя?

– Да, ваша безмятежность, вывих вправили госпитальные лекари, и сестра Аннунциата отдыхает в своих апартаментах. Сейчас проходят занятия маэстро Калявани.

Отобрав тубус у Карлы, я кивнула:

– Идите на урок, рагацце.

– Справишься сама? – прошептала синьорина Маламоко.

– Чезаре написал дружелюбное письмо?

– Он подписал мое… вполне дружелюбное.

Поднимаясь по лестнице, я отвинтила крышку и пробежала глазами строчки. Почерк у синьорины Маламоко был преотменный, впрочем, как и стиль. Лесть поэтическим и литературным талантам директрисы перемежалась просьбами о снисхождении к детскому безрассудству и силе любви, толкнувшей Филомену – в девичестве Саламандер-Арденте – к блистательному аристократу Муэрто. Упоминался также божий промысел. Под каллиграфией Карлы стояла размашистая подпись в брызгах чернильных клякс.

Прекрасно. Постучав в двери апартаментов и дождавшись ответа, я вошла в скромную спальню сестры Аннунциаты.

– Донна догаресса… – Монашка сидела в постели, окруженная подушками, подушечками, валиками и подпорками, на коленях ее была раскрытая книга, на остреньком носике – очки в металлической оправе. – Не могу вам поклониться…

Сорвав маску, я всхлипнула, метнулась к кровати и рухнула на колени:

– Вы пострадали из-за меня.

– Из-за собственной неосторожности, – холодно ответила сестра Аннунциата. – Чему обязана счастием вашего визита?

– Матушка, – слезы лились рекой, и говорила я в нос, – простите меня, о, простите!

– За что?

– За побег и за то, что попалась.

– За что больше?

– В равной степени.

– Твое раскаяние искренне?

– О да! – Тубус с письмом я почтительно протянула двумя руками.