Татьяна Коростышевская – Мать четырех ветров (страница 14)

– После перерыва они продолжат, – приобнял меня за плечи Зигфрид. – Тебе понравилось?

– Очень. Я никогда ничего подобного не видела. Хочу заплатить за удовольствие. Одолжишь пару монеток?

– Мой тощий кошелек к твоим услугам, – галантно ответил барон. – Сейчас вынесут блюдо для сбора денег, и мы…

Я поблагодарила кавалера кивком и дернулась, ощутив влажное прикосновение к щиколотке. Снизу на меня скорбно смотрели карие собачьи глаза.

– Парус? – недоверчиво прошептала я, наклонившись. – Хороший песик…

В ноздри ударил запах достойной собачьей старости.

– Это ведь ты был? Там, за ширмой?

Он ответил еще более скорбным взглядом. Видимо, моя непонятливость доставляла ему мучительное неудобство.

У меня в голове будто провернулись шестеренки диковинного механизма. Студентку Квадрилиума пытались нанять лицедеи? Да я готова съесть длинную бороду потешного злодея, если это не он беседовал со мной, спрятав лицо под длинноносой маской. Я радостно обернулась к Зигфриду, чтобы поделиться своим открытием и заодно пересказать историю своих ночных похождений. Но кавалер был занят денежными делами. Он доставал монетки из потертого кошеля. В кожаном раструбе на мгновение показалась нить блестящих бус. И я умилилась, представив, как вечером барон будет дарить украшение своей даме сердца. Манерную Крессенсию я недолюбливала, но ведь главное, чтобы Зигфрид был с ней счастлив. В свои почти двадцать лет я понимала, что нам, женщинам, мужских пристрастий не понять.

Опять настойчивое влажное прикосновение. Пес дважды повел лобастой головой и затрусил прочь. Я колебалась. Меня явно куда-то приглашали, и явно одну, без спутника.

– Зиг, мне нужно отлучиться.

– Позволено ли мне будет узнать куда?

«На кудыкину гору!» – раздраженно подумала я, но ответила лишь удивленным взглядом.

– После захода солнца девушке опасно находиться за стенами Квадрилиума без сопровождения.

– Это ты мне сейчас какую-то инструкцию зачитываешь? Девушки бывают разными, и некоторые более опасны для ночного города, чем город для них.

– Ты думаешь, Мануэль Изиидо избежал ареста и ждет тебя в условленном месте? – проявил Кляйнерманн чудеса смекалки. – Тогда я провожу тебя. Мне не терпится познакомиться с этим кабальеро.

Я звонко рассмеялась.

– Да нигде он меня не ждет! И если хочешь знать, ты – последний человек, которому я хотела бы представить этого разбойника.

– Так ты признаешь, что он преступник?

– Зачем такие жестокие слова, мой господин? – Если бы у меня был веер, я бы сейчас с большим удовольствием шаловливо отхлестала барона по хитрому носу. – Бедный провинциал слегка нечист на руку, но кто из нас без греха в это неспокойное время, когда налоги короны так велики, а прибыли от земель ничтожны?

– Очень правильные слова, донья, – поддержал меня некий господин, стоящий неподалеку. – В тяжелое время живем. Не живем, а выживаем…

Зигфрид одарил говорившего остекленевшим взглядом и взял меня под руку.

– Мы возвращаемся в университет!

– Я хотела досмотреть представление, – хныкала я, пока мы пробирались сквозь толпу. – Да я бы вернулась быстро…

– Твой сын спрашивает, где папа! – вдруг преградила нам путь статная красавица, ее черные глаза метали молнии, грудь гневно вздымалась.

– К-какой сын? – слегка заикаясь, спросил Зигфрид.

– Все трое! – Незнакомка заговорщицки мне подмигнула и схватила барона за руку. – Дочери тоже по тебе тоскуют…

Я юркнула за чужие спины и пошла прочь, ведомая умной псиной по кличке Парус. Синеволосая танцовщица продолжала стенать, вызывая смех зрителей. Розыгрыш был похож на заранее подготовленный, и мне подумалось, что красотка каждый вечер высматривает себе в толпе жертву побезобиднее, чтобы всласть над ней покуражиться. Зигфрид, кажется, пока не сообразил, что над ним дурачатся. Он растерянно крутил головой, беззвучно по-лягушачьи открывал рот и представлял собой ожившую картину под названием «Простак обыкновенный».

Дощатый помост охраняли вооруженные стражники в блестящих гребенчатых шлемах и медных нагрудниках, на которых я с удивлением заметила отчеканенные шестиконечные звезды. Доксов знак? Не может быть! Никогда не слышала, чтоб многомудрые создатели големов разменивались на легкомысленные площадные развлечения. Да и обитают они далековато от наших пенатов. От любопытства у меня даже кончик носа зачесался. Пес подождал, обернувшись, и потрусил прямо на алебарды. Я вздрогнула, когда острие коснулось моей груди и прошло насквозь, будто не встречая сопротивления. Простенькая личина, наброшенная в трактире, лопнула, как мыльный пузырь в детской ладошке. Я рассмеялась; славное колдовство – не стихийное, Источник мороки не питает. Давным-давно, еще когда моим образованием занималась бабуля, я изучила несколько доксовых заклинаний, но такого среди них не припомню. Это из чего они мороков тут наплели? Я почесала нос.

Пахло деревянной стружкой, псиной, благородными притираниями. Ароматическая какофония казалась вполне уместной, но чихнула я знатно, так, что искры из глаз посыпались.

– Будьте здравы, тетенька, – раздался из темноты низкий голос. – Вот и свиделись.

– Ваня, нельзя же так неожиданно. Она сомлеет сейчас с испугу…

Бромиста, деревянная марионетка, звезда кордобской сцены, говорил сейчас на рутенском. И в обморок я упала именно поэтому, а не от ужаса, – к сожалению, не успев ничего никому объяснить.

Капитан Альфонсо ди Сааведра спускался по винтовой лестнице, казалось, в самую преисподнюю. «Мой личный ледяной ад», – усмехнулся про себя капитан, запахивая плащ поплотнее. Не ощущать на бедре тяжести шпаги было непривычно. Но оружие пришлось оставить наверху, все оружие – два клинка, трехгранный кинжал, не раз выручавший его в ближнем бою, комплект метательных ножей, плоских, утяжеленных. Ситуация того требовала, и Альфонсо подчинился. Здание тюрьмы сегодняшней ночью было всего лишь прикрытием, одним из таинственных врат, местоположение которых постоянно менялось. Спуск закончился, капитан снял со стены чадящий факел и уверенно пошел по коридору. За его спиной легким пеплом осыпалась лестница, истаивая пролет за пролетом. Малый элорийский совет для соблюдения тайны мог позволить себе и не такое колдовство.

– Сильвестрис обещала держать шваба при себе, сколько потребуется, – вещал писклявый голосок. – Давай уж нашей девице солей каких нюхательных поднесем, чтоб в себя пришла. А то ничегошеньки не успеем. Мне, между прочим, еще вторую акту отыгрывать, еще в образ войти, реплики повторить, горло яичным желтком смазать для благозвучности пения.

– Тебя, дядюшка, чем ни смазывай, все равно как тележное колесо скрипишь, – добродушно отвечал Ваня. – Лутоня у нас крепенькая, сейчас оклемается. А ты заметил, как она заневестилась? Раскрасавица стала.

– Да ты меня рассказами про ее прелести неземные скоро в гроб вгонишь! Как увидал ее вчера, так и трещишь без умолку! Окстись, Ваня, не в коня корм. Если ее маркиз в оборот взял…

– Что, мы все вместе на этого супостата управы не сыщем, тем более теперь, когда Лутонюшку встретили? А может, давай я надежным дедовским методом красавицу оживлю? Поцелуем то есть…

Я протестующе заорала и резко села, напомнив себе тех умертвий, которых нам показывал мэтр Франкенштайн в качестве иллюстрации к уроку магической некромантии. В чувство пришла, называется. Вроде все на месте – слух, зрение, обоняние, осязание, вкус. (Во рту было, кстати, противно.) Покряхтывая, как столетняя старуха, посмотрела на Бромисту, отыскивая в раскрашенном кукольном лице черты склочного разбойничьего атамана Колобка, махнула дрожащей рукой и перевела гневный взор на покрасневшего Ваню. За два года, что мы не виделись, парень еще шире раздался в плечах (хотя, казалось, дальше некуда) и возмужал. На подбородке курчавилась русая поросль, а в голубых глазах, некогда выражавших лишь добродушие, явственно проглядывала хитринка.

– И вам не хворать, добры молодцы! – саркастически поприветствовала я честную компанию. – Какими, так сказать, судьбами в наши Палестины?

На слове «Палестины», которое я ввернула для пущего эффекту, оба оглоеда переглянулись.

– Лутонюшка, девица красная, ты-то как поживаешь? – проскрипел Колоб. – Все, как мечталось, содеялось? Стала владычицей ветра?

– А вот разговор переводить не надо, – лилейно пожурила я с той самой ласковостью, которая способна на лету мух бить. – Не стала, дядюшка, и не моя в том вина, много времени впустую потратилось. Вы же меня в трудный момент колдунам на растерзание бросили.

Деревянные куклы не могут краснеть, даже если в их скрипучем нутре скрывается големская сущность сказочного рутенского Колобка, но я готова была поклясться, что бывшему атаману очень стыдно.

– Плохо дядюшке было, иструхлявился он весь, – попытался оправдаться Ванечка. – Мы как рассудили…

– Вы рассудили, что сбежать будет проще, что я одна со всеми закавыками справлюсь? Что заказ для валашского князя выполню и без помощи обойдусь, если хинская лисица нападет?

Ваня растерянно кивнул, глядя на меня с ребяческим вожделением, которое мне все меньше и меньше нравилось.

– Так мы же добрались до них, до палестин то есть, – с гордостью сообщил недоросль. – У доксов в гостях побывали. Скажи, дядюшка?

– Мне же кудель-мудель принять пора для голоса. – Марионетка, поскрипывая суставами, попыталась отступить в темноту. – Швабское средство, верное. Яичный желток с сахаром взбить надобно…