Татьяна Калинина – Родина во мне (страница 5)
Все согласились, что это было очень ожидаемо, и зря он не последовал примеру семьи Картюхина, вылетевших в Стамбул через Москву.
Пошумев пару дней, сотрудники угомонились и работали под начальством Нестерского, как и раньше. Многие даже нашли свою выгоду в том, что не осведомленный ни в чем директор не замечал многого, да и не интересовался. То, что ранее было под строгим контролем Картюхина, и что служило напоминанием о собственном несовершенстве, можно было совсем перестать делать или игнорировать.
База “Картюхино”, как синий кит после смерти, который опустился на океанское дно, стала местом кормления многих организмов и видов, каждый из которых был готов урвать то, на что был способен. Мастера выписывали детали на несуществующий ремонт, кладовщики воровали со склада товар, начальник склада не прочь был сдать в аренду несколько уборочных машин по бросовой цене без договора, а фин директор начал выдавать лизинговые беспроцентные кредиты своим знакомым и родным.
Говорят, что один погибший кит дает питание экосистеме из примерно трех сотен морских видов на протяжении ста лет. Первыми к туше приплывают свободно передвигающиеся падальщики в виде длиннохвостых червей, миксиновых и акул. Туша кита не начинает разложение, пока акулы не вырвут первый большой кусок.
Через неделю после прихода Нестерского злополучные фуры в общем количестве сорока пяти штук были сданы в аренду новой компании, чьим директором числились неизвестные никому люди. Спустя еще месяц была продана сельхозтехника. Разложение началось…
В этот момент радующиеся легкой жизни сотрудники почуяли холод надвигающейся бури. На предприятии начались массовые увольнения. Нет техники – нет необходимости ее обслуживать. Лизинговая линия спешно закрыта банком, а движение по счетам остановлено государством. Платить можно было только налоги и зарплаты. И тем не менее увольняли десятками.
Брат Елизаветы Андреевны, выросший рядом с Картюхиным и принятый на работу еще студентом, переманивал ценных сотрудников себе в компанию, включая ключевых людей, которые могли бы удержать компанию на плаву.
Уход финансового директора ознаменовал новый этап разложения ОАО “Картюхино”, потому как никто, кроме Елены Викторовны и самого собственника, не ведал нюансами договоренностей с подрядчиками, историей взаимного финансирования смежных компаний и большинством иных процессов, протекающих в жизнедеятельности крупного многопрофильного предприятия.
Уставшая от проверок и стрессов финдиректор перешла на новую работу без сожалений и терзаний, а вместе с ней ушла надежда разрешить противоречия, ошибки и путаницу в бухгалтерии, которая возникла от грубого вмешательства Нестерского, его попустительства и вороватости сотрудников.
Последним актом разорения ОАО “Картюхино” был государственный аукцион, на котором база, офисное здание и коровник были проданы за двадцать процентов от стоимости. На морском дне остался лежать остов того, что много лет создавалось через усталость, труд и пот. Мышцы, требуху, кожу и жир картюхинского создания уже освоили самые инициативные обитатели морского дна. Но на костях погибшего кита оставались самые примитивные рачки, которых ежедневно поедали приплывающие осьминоги с бесцветными глазами.
Глава 4. Новая жизнь
А между тем оказавшиеся в Варшаве жена и дочь Картюхина пытались устроить свою жизнь заново. Так как деньги и украшения были изъяты из дома еще при аресте мужа, а счета заблокированы налоговой, вывезти удалось совсем немного – и то заначка Лизы и ее непутевого мужа.
Жить с нелюбимой и чопорной тещей Вите Чалову на съемной варшавской квартире было в диковинку. Учитывая новые обстоятельства, Елизавета Андреевна стала покладистей, но поглядывала на него без теплоты. Однако произошло с ней иное удивительное превращение.
Елизавета Андреевна, будучи женщиной ухоженной и не уставшей от бесконечной работы и хлопот с детьми, к своим сорока пяти годам стала вдруг наряжаться.
В первую неделю по приезду в столицу Польши мать Лизы выходила из дома на длительные прогулки по городу, что воспринималось родными как желание снять стресс и не мешать молодым. Мало-помалу Лиза стала замечать на матери, никогда, впрочем, себя не запускавшей, романтичную укладку, сдержанный и молодящий макияж, кокетливые босоножки на каблучке.
Через три месяца в Польше, как раз когда в Беларуси проходил суд над Картюхиным, Елизавета Андреевна превратилась в цветущую женщину средних лет, о которой проходящие мимо поляки легко могли бы отметить, что она ładna kobieta o pięknych oczach, что по-нашему звучало бы лучшим комплиментом немолодой, но привлекательной женщине.
Однако жизнь не всегда приносит только испытания и горе. Она любит соединять доброе и злое, как дети, смешивающие в чашке шоколадное и ванильное мороженое зеленой пластиковой ложечкой. Люди часто оценивают свою жизнь однобоко, показывая себе и другим лишь испытания, припрятав хорошее где-то глубоко внутри себя. А потому другим видны только горести, пока перетекающая в новую форму жизнь обретает черты чего-то светлого, манящего и нового. Даже память подводит нас и отмечает определенные годы как нечто тяжелое, полностью игнорируя те дары и достижения, с которыми человек вышел в результате этих изменений.
Так и в семье Картюхиных лето двадцать четвертого года перевернула все верх дном, если бы не одно обстоятельство – на исходе августа Лиза обнаружила, что беременна. Это событие сразу окрасило быт и мысли разбитой картюхинской семьи в новые оттенки.
Витя понял, что деньги следует тратить еще более аккуратно, пока он не устроится хоть куда-нибудь, что выводило из себя Елизавету Андреевну, лишившуюся собственных средств. Каждую неделю он стал сверять чеки из продуктовых магазинов с внутренним камертоном, точно указывающим ему оправданность покупок, сделанных женой и тещей.
Бывало, в квартире на улице Дятловской, где поселились наши герои, скандал разгорался от нескольких йогуртов, неосмотрительно купленных на десерт.
Такая прижимистость, переходящая в чичиковскую скупость, была противна теще, привыкшей к щедрости Игоря и пониманию им одной простой истины: жена может тратить без отчета. С самой юности деньги шли к Картюхину легко. С залихватской ловкостью он выуживал новые знакомства, контракты, а деньги лились рекой. По крайней мере, унижать жену отчетом за купленные йогурты Игорь Александрович никогда бы не стал. В лепешку бы расшибся, но добыл бы денег.
Мелочная принципиальность зятя возродила в Елизавете Андреевне жгучее желание вернуться на три года назад, когда Лиза впервые привела в дом Чалова и спустить его с лестницы. Бывало, она пила чай в небольшой варшавской кухонке, глядя на стену, опоясанную серой квадратной плиткой, и представляла, как Чалов летит с каменных ступеней их загородного дома, теперь опечатанного, и расшибает себе голову о громадный вазон, в котором стояли тогда любимые ею розовые пионы.
Переживая первый шок от приговора мужу, Елизавета Андреевна поняла, что потеряна главная ее опора в жизни, а беременная дочь, неудачно вышедшая замуж за скупца (“ах, ну почему не за скопца!”, – не без юмора думала она), никак не могла быть надеждой ей в новой стране. Скорее наоборот, еще каких-то девять месяцев – и заботы о родственном ей младенце уничтожат последние надежды на построение новой жизни.
И в Елизавете Андреевне созрело мерзкое, но очевидное осознание: она должна заново выйти замуж. Шесть лет в чужой стране без средств к существованию в ожидании мужа, с гадким и никчемным зятем и слабовольной дочерью, без надежд на то, чтобы найти свое место в польском обществе, без опыта работы и, по сути, без образования – Елизавета Андреевна могла разрубить этот узел исключительно браком.
О возвращении в Беларусь не могло быть и речи. Имущество арестовано, бизнес мужа растащили приплывшие вовремя падальщики, дом и квартира опечатаны и в определенный законом срок будут отданы в пользу государства. А сам Игорь… Боже, как больно за него, теперь такого далекого и уязвимого.
Первое время она думала, что можно просто найти сожителя, о котором муж никогда бы не узнал. С дочерью она как-нибудь договорилась бы и сделала бы все, чтобы зять не пронюхал. Но иллюзии быстро разрушились о новые запреты белорусам открывать счета в польских банках, подавать на визу через рабочие визы, которые теперь нельзя получить без реального найма, и ужесточение контроля над уже прибывшими. Без официального брака и расширенных прав жены польского гражданина закрепиться в этом городе и не жить на улице в ее обстоятельствах было исчезающе маловероятно…
Игорь вспоминался ей теперь молодым лихим парнем, с которым она впервые поцеловалась тогда, на студенческом празднике, и уж никак не мог появиться в ее жизни в качестве сломленного духом заключенного, лишенного прав на свидание. Она даже не была уверена, что их с Лизой письма доходили до адресата. Шесть лет молчания с той стороны! Вообразимо ли?
И Елизавета Андреевна с удивлением обнаружила, что решение, которое казалось поначалу таким неправдоподобным и скандальным, со временем примирилось с ее душой, острые углы его смягчились и стали обтекаемы, а вся боль ушла в идею о несправедливости жизни, о беспределе белорусского законодательства, которое разбило ее старую счастливую жизнь.