Татьяна Иванько – В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых. Книга 2. том 4. Кровь (страница 9)

Но страшнее всего было то, что сейчас я осознал, что заставило меня сделать то, что я сделал. И, увы, не то, что этот человек бил и насиловал Таню, потому что будь так, я убил бы его ещё в Новый год или раньше, но упоминание о Книжнике в связи с Таней… В последние месяцы и всё больше, я всё меньше могу спокойно думать об этом. Я чувствую, как она выскальзывает из моих объятий, как она отдаляется, как она едва ли не всё время проводит с ним, с Книжником. Её всё время нет дома, и я знаю, я уверен, что она с ним. Она и раньше не была домоседкой, но прежде я не чувствовал того, что теперь – её отсутствия. Даже если мы не виделись неделями. А теперь – да. Её будто всё время нет. То есть она с ним не только, когда они вместе, но и когда она со мной. Вот почему я не мог стерпеть того, что сказал Никитский.

Вот почему я выхватил пистолет из-за пояса Глеба и… сделал то, что сделал. Удивляюсь, что я смог, я никогда не умел обращаться с оружием, не держал его даже в руках, я видел, как обращаются я пистолетами парни, но сам не брался. И теперь я вернул его Глебу, остывающий, как остывало тело Никитского в луже.

– Зря ты, Марк Борисыч, – сказал Глеб, принимая оружие у меня из ставших мокрыми рук. – Мы бы его сами закопали, никто бы и не узнал.

Собственно говоря, я так и планировал. То есть явиться, сказать, почему он умирает, точнее, напомнить и… дальнейшие детали меня не слишком интересовали. А я вдруг потерял контроль настолько, что застрелил его. Как какой-нибудь спецназовец выхватил пистолет, и, откуда-то точно зная, как взвести, что именно и как делать, выстрелил мерзавцу в лоб. Будто я заранее был готов к этому, будто заранее в моей голове существовал план, будто я его придумал, но забыл, а он сам собой свершился едва ли не помимо моей воли. Наверное, имя Книжника стало пусковым, если бы он не произнёс его, я не убил бы его, если бы не произнёс того, чего я сам себе не говорил: что я ревную, безумно ревную Таню. До этого мгновения я мог только шутить на эту тему, даже с самим собой я не говорил честно, что я ревную. Даже самому себе. Измена страшна не сама по себе, не тем, что твоя жена спит с кем-то ещё, но тем, что об этом узнают другие и тогда твоя ценность падает до нуля.

Но и это не было раньше для меня правдой. Ничьё мнение не было для меня важным, кроме мнения самых близких людей. И потому сколько бы Таня не задумала завести романов, я не почувствовал бы ревности. Она была абсолютно моей, настолько, насколько она вообще способна принадлежать кому-либо. Я это чувствовал. Я не ревновал, потому что Таня не ускользала, а теперь появилась настоящая возможность её потерять, я чувствовал это всем своим существом.

Между тем парни поняли произошедшее по-своему. Не то чтобы неправильно, но всё же не так как было на самом деле. Но объяснить, как на самом деле им нельзя, это понять, кроме меня может только сама Таня. Могла бы, потому что теперь она отдаляется, будто вселенная, в которой мы существовали с ней, стала расширяться всё с больше скоростью, и мы становиться всё дальше друг от друга. Ещё немного и она не захочет делиться между мной и Книжником, возможно, и даже скорее всего, он требует оставить меня и она сделает это…

А Борис проговорил, тоже немного смущённый, ни тот ни другой не ожидали, что работу, предназначенную для них, я сделаю сам.

– Ну чё ты, Глебка, не понимаешь разве? – вслед за мной они тоже перестали называть друг друга кличками.

Больше того, прочитали историю своих Святых покровителей, и теперь относились друг к другу как-то бережно, словно опасались повторить их судьбу. Я даже заметил им как-то: «Те были святые бесхитростные и доверчивые, потому и погибли, потому и причислили их к Лику Святости. Вам это не грозит, живите спокойно». У нас с ними установились довольно близкие отношения, не дружба, нет, удивительно, но дружба у нас возродилась с Боги, после его возвращения и становилась только ближе в течение этих месяцев, а с этими ребятами чётко разграниченные, подчинённые простой иерархии. Однако взаимная симпатия, основанная на уважении и понимании смысла наших отношений, иерархию эту не размывала, а лишь подчёркивала и, пожалуй, укрепляла. Поэтому сейчас после их растерянных фраз мне хватило одного взгляда, чтобы они перестали обсуждать происходящее и занялись делом.

Но я сам был растерян тем, что произошло, не тем что я сделал, я это так не воспринимал, а именно тем, что случилось, что должен был хотя бы сделать несколько вдохов, чтобы не осознать, нет, для этого мне понадобится время и всё сосредоточение, и напряжение моих душевных и умственных сил. А пока я должен был не упасть перед этими парнями. И не только в моральном смысле, но физически, потому что меня затошнило вдруг, вид этой простреленной головы, этого мертвеца, нелепо примотанного к дурацкому креслу, и лежащего здесь, на мокром и грязном полу в заброшенных доках речного порта.

Да, я этого хотел, но я всё представлял иначе. И выяснилось, что я покойников-то видел только в виде моих дорогих и любимых родственников, вначале бабушек и дедов, которых смерть унесла в течение нескольких дней, будто скосила одним на всех взмахом, а после к ним присоединился отец. Но мертвые близкие это совсем иное, это страх и горе, непоправимость, понимание и собственной обречённости, и ощущение распахнувшейся вечности небытия, бренности и быстротечности жизни, и никогда не отвращение. А сейчас мной овладело только оно.

– Марк Борисович, дальше, как договаривались? – спросил Борис, пока Глеб наклонился над трупом, срезая и отрывая с него скотч.

Я не обсуждал с ними детали того, что будет с трупом, я хотел сказать ему, что он умирает за то, что смел коснуться Тани, а дальше отдать парням и уйти, что бы они сделали с ним и как, мне было безразлично. Но всё пошло не так.

– Нет, к дому его отвезите, оставьте у подъезда.

– Марк Борисыч, мы можем так сделать, что никто никогда и следа его не найдёт, – сказал Глеб, продолжая своё дело.

– Не надо. Пусть те, кто потакал ему, все эти мерзавцы, знают, что он мёртв, а не сбежал, пусть знают, что происходит с такими как он. И как они сами, – я взглянул на них и двинулся к выходу, там стояли наши машины.

Уже почти добравшись до проёма, дверей тут нигде не было, как и окон, удивительно быстро всё брошенное растаскивают и разоряют, я услышал, как тело Никитского шмякнулось в лужу, в которую он всё время падал. Но теперь не он упал, а оно, как мешок, набитый требухой…

Вот тут меня и вывернуло, я не мог уже сдержаться, надеясь только, что Борис и Глеб не слышат. Но выворачивало мучительно долго, я еле смог добраться до автомобиля, поблескивающего чёрным лаком при свете луны, ещё сложнее было открыть его, потому что ноги мои внезапно ослабли. Но, наконец, я сел внутрь. Здесь было тепло, пахло сигаретами, Таниными духами, кожей… Здесь пахло той жизнью, что была до сих пор. А теперь… как теперь? Продлится она или я… не смогу жить так же?

А как можно смочь?

Я достал телефон и, кое-как попадая пальцами в кнопки, набрал Таню. Она ответила сразу, и голос её был взволнован.

– Марик, ты где? Что случилось? – сразу почувствовав, что-то неладное. Не раз бывало, что я приходил очень поздно, и она не волновалась, а сегодня вдруг такой голос, будто почувствовала, что со мной что-то произошло. И происходит сейчас.

– Т-тан-нюша… т-ты дома?

– Конечно дома, первый час ночи…. – проговорила она. А ведь ответила сразу, значит, не спала, волновалась за меня. – Что случилось? Что с тобой? Что ты молчишь? Тебе нужна помощь? Скажи, что…

– Н-ни-и-ч-чего… я щас…п-приеду.

Трясущимися руками я закрыл дверь, завёл машину и тронулся с места. Даже город перед моими глазами был теперь не тот, даже моя Москва, где я живу всю мою жизнь, все её улицы, небо над ней, что казались неизменными, несмотря ни на что, теперь будто были совсем иными, другого цвета и формы, других звуков, другого запаха…

Дом, который я помню с детства, подъезд и лестница, наша консьержка, та же, что и двадцать лет назад, но всё будто иное, даже её, дряблое красноватое лицо, выглянувшее в окошко и поздоровавшееся со мной, словно оно было само по себе в этом маленьком окошке её конторки. Всё то же и всё не такое. Как отражение в зеркале.

Таня…

Она открыла дверь ещё до того как я достал ключи. Таня… ты… такая же? Таня… я почти не видел её, она шагнула навстречу мне и я просто упал в её объятия, не чувствуя ни ног, ни вообще своего тела.

Но Таня та же. Её милый и нежный аромат, её такое небольшое, но сильное и гибкое тело, как зелёное деревце удержавшее меня, почти повалившегося на неё.

– Всё-всё… Марик, всё в порядке, ш-ш-ш… – как ребёнку прошептала она, заводя меня внутрь.

Что было дальше, я вообще не запомнил, словно её прикосновение отключило меня от всего внезапно ставшего не моим, от всего враждебного, чуждого, непонятного, давившего на меня мира…

И когда я проснулся утром, Таня была прежней, моей женой, моим самым близким человеком, и мир снова стал тем же, что всегда, потому что она была рядом, наш дом тот же. Она говорила что-то и спрашивала, но то было вечером. Тогда я не смог ничего сказать, ни слова не мог выдавить из себя. Я забрался в ванну и сидел там, пока наливалась вода, заставив Таню сидеть со мной, и она поливала мою и голову спину водой, гладила мою кожу, а я ощущал всё это лишь как её, её саму, которая должна была остаться неизменной. Только она. Весь мир мог полететь к чёрту, стать другим, чужим, стать адом, но она должна была остаться, чтобы остался я.