Татьяна Иванько – В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых. Книга 2. том 4. Кровь (страница 8)
И всё же, то, как он говорил, как сверкал глазами и зубами, то, как пришёл и с кем, как вошли, не повредив замков, каким ударом лишили меня сознания, уходя, наводило на нехорошие размышления. И потому я поменял не просто замки, но входную дверь, я держал теперь пистолет не в тайнике, но под подушкой, проверяя по нескольку раз за ночь. Я сменил номер телефона, я стал осторожнее передвигаться на машине и тем более пешком, тем более что несколько странных случаев наводили на размышления, я не верю в случайности с подрезанием сверкающими «мерседесами» с заляпанными номерами. Потом дверь мне сожгли, ту самую, новую, хотя она была металлической, но будто под ней взорвали гранату… Словом, много происходило всякого странного и неприятного, пугающего.
И я решил приглядеться к Лиргамиру внимательнее. Но всё то же: он всё так же безобиден, как барашек на лугу: просиживает в своём аккуратненьком офисе, с такими же сотрудниками, идеально выполняющими свои функции, летает иногда куда-то на своём самолётике, то ли к тайным любовникам, с него станется, то ли по ещё каким-то таким же мелким делам. Во всём он, этот Лиргамир похож не на русского, а на какого-нибудь шведа или даже бельгийца, таким аккуратным, идеально одетым, причёсанным, даже вымытым и вычищенным он выглядел. Таким была его машина, его офис, даже двор и дом, где они жили с Таней.
К ним приходила домработница, но такая пожилая и хитрая, что выведать у неё что-либо мне не удавалось. То есть то, что она говорила, было обыкновенно и скорее всего, лживо: что супруги живут душа в душу, вместе спят, посещают свекровь не реже пары раз в месяц, бывает и она в гостях у них, пореже бывают у её заносчивых родителей, постоянно является шурин хозяина, с которым они, похоже, дружны. Всё это не могло быть правдой хотя бы потому, что у Тани были связи на стороне, о которых, скорее всего, знал Лиргамир. Но при том он был в дружеских отношениях с теми, с кем она общалась очень близко, и участвовал в их проектах. Впрочем, деньги, вероятно, давала Таня, так что возможно, ключ ко всему в этом. Ведь теперь после того, как ей отрезали путь на Запад, здесь в России её возможности возросли многократно благодаря славе, обеспеченной публикациям сначала Редниченки, которого я очень легко купил в том году, и который с таким наслаждением громил Олейников, а теперь сам Олейник, выйдя с Куриловым, который всё же почему-то вернулся, хотя никак не должен был, я был уверен, что он свалил навсегда. И, поди ж ты, вернулся каким-то образом! Ну приехал бы хотя бы через пару лет, так нет, как раз когда эта наглая девка сбежала из-под носа дурака Кочаряна…
И теперь не только у несносного Платона, но и у Тани Олейник до августа было столько работы, что только позавидовать: модные показы и съёмки, как художник заказные портреты, она сделала иллюстрации к нескольким книгам, потом вместе с Куриловым они разработали костюмы и декорации для одного ставшего очень популярным спектакля и начали работать ещё над несколькими, к тому же она снималась, в том числе и в кино, с её Боги Куриловым, а теперь они затеяли ещё какие-то художества, в которых участвует ещё их общий учитель Вальдауф, что я мог только удивляться этому странному клубку взаимоотношений…
Словом, наблюдая всё это до самого дефолта, который, надо сказать, выбил меня несколько из колеи, потому что я был кое-что должен некоторым серьёзным людям, и теперь мои долги выросли втрое, а это стимулировало к тому, чтобы активнее «закрывать» незадачливых бизнесменов, присваивая их бизнес и счета совместно с теми, кто помогал мне в этом. Так что, увлекшись этим, я и думать забыл о комариных укусах, которые только и мог нанести мне в качестве вреда Лиргамир.
И вдруг, в конце сентября я возвращался домой и уже довольно поздно, как обычно, я вышел из машины в нашем темноватом дворе и пока набирал код на двери в подъезд, снова получил удар по шее вроде того, что вырубил меня, когда приходил Лиргамир в прошлый раз. Когда очнулся, понял, что примотан к какому-то старому дерматиновому креслу с качающимися ножками. Вокруг была какая-то гулкая и влажная пустота и темнота, только на мою лился свет с потолка. Было похоже, что мы в какой-то заброшенной промзоне, а может быть старом спортзале или бассейне. Здесь было холодно, как на улице, возможно, окон вовсе нет или они разбиты, да и под ногами какая-то слякотность.
– Это что?! Похищение следователя прокуратуры? Вы в своём уме? Немедленно отвезите меня домой! – воскликнул я, постаравшись придать своему голосу уверенной силы, ещё не очень понимая, что происходит и кто это такие.
– Заткнись, придурок, – услышал я тихое, но странно гулкое восклицание. Я даже голос не сразу узнал, точнее я вовсе его не узнал, пока его обладатель не вошёл в круг света, в котором сидел я.
Это был Лиргамир, он отбросил сигарету, бледнея при взгляде на меня.
– Как жизнь, оборотень в погонах? Продолжаешь грабить людей? Делать из закона то самое дышло? – проговорил он, с отвращением дёргая губой.
– Ты что с ума сошёл, Лиргамир?! Нападение на представителя власти…
– Ты не представитель, ты позорник, – произнёс наглец. – И позоришь власть, которая доверила тебе полномочия. За что и будешь наказан.
– Ты что о себе возомнил, педрила? – воскликнул я. – Ты думаешь, можешь говорить со мной так?
Я вопил, конечно, потому что в этом, кажется, черпал некую уверенность, меня, признаться, пугал и голос, и вид этого проклятого мужа Тани Олейник, о котором я ничего не понимал и не принимал в расчёт.
– Я могу не только говорить, хотя это довольно противно, но и сделать с тобой то, что мне заблагорассудиться.
– По какому праву вы захватили меня?! Это… это… пожизненное!
– Я же сказал, заткнись! – поморщился он и снова сунул сигарету в рот. – Пожизненное мне светит или ещё какое, не твоя печаль, а вот тебе пожизненно в этом дерьме, где мы сейчас находимся, и сидеть, свинья, – он показал руками на окрестности, но я видел лишь тьму и его длинные, исчезающие в этой тьме руки. – Как думаешь, долго твоё заключение продлиться?
– Немедленно освободите меня! – вскричал я в первобытном и даже животном ужасе и забился в кресле, отчего оно качнулось, и я упал мордой в какую-то мерзкую жижу, пахнущую соляркой, отчего промокла куртка, и мне стало ещё холоднее и ещё страшнее, потому что меня не спешили поднимать, как будто не заметив, что я копошусь на земле. И что было биться, получалось как-то совсем уж унизительно, а лежать и не шевелиться, тоже плохо, возникло ощущение, что то, что я валяюсь в грязи – нормально.
Но меня подняли всё же, будто за шиворот, потянув за куртку вместе сон стулом.
– Не колыхайся, не то в следующий раз так и оставим лежать в луже, – сказал Лиргамир, с каким-то отвращением затягиваясь сигаретой. – Впрочем, может, такую казнь и выбрать тебе? Как думаете, ребят?
И он посмотрел на кого-то невидимого мне, в темноте рядом с собой, впрочем, шевельнулся силуэт, похоже, этот кто-то пожал плечами. Мне стало окончательно страшно, а что если не пугают, а вправду бросят здесь? Умереть неизвестно где, валясь в холодной луже, через сколько я умру? И когда меня найдут какое-нибудь бомжи, когда мой труп станут обгладывать собаки…
– Ты что возомнил о себе? Какого чёрта ты вершишь суд? Ты, что, с Платоном спишь, что решил за него вступиться?
– Ты совсем идиот, Никитский? – скривился Лиргамир, а я подумал, что выдал себя не только перед ним, но в чем-то и перед собой. – Причём тут Платон? Может быть, ты спишь и его во сне видишь, но я от таких грёз свободен, несмотря ни на что. Я тебя убиваю за то, что ты подумал, что можешь прикасаться к людям. Без суда, по выдуманным тобой обвинениям.
– К людям… к твоей жене?! Ну да! – обрадовался я, что могу хоть как-то отыграться. – Я даже очень её коснулся, рассказать тебе, как это было?! Ей понравилось, рассказать тебе, как она кончает? Откуда тебе это знать, гомик несчастный.
Он сжал кулак и вместе с непотушенной между пальцами сигаретой вмазал мне вскользь в подбородок, и я опять свалился вместе с креслом в грязь, больно ударившись плечом, и подборок сразу засаднило.
– Ещё слово… – прошипел он, склоняясь надо мной. – С-сволочь…
– И что?! Что ты сделаешь? Что ты можешь сделать?! Она трахается со всеми только не с тобой! А ты… да ты ревнуешь?! – вдруг догадался я.
Так вот в чём тут дело, вот почему он и впрямь явился мстить, и зол по-настоящему… пронеслось в моей голове, озаряя все мои мысли о нём и их отношениях неожиданной ясностью. И я расхохотался:
– Влюбился! Пидор-мажор в шлюшонку-лимитчицу втрескался! Ой, я не могу! Ой, держите меня, лопну со смеху! Да она с Книжником…
И вдруг… неожиданно, вот абсолютно неожиданно, вдруг, внезапно произошло то, чего не могло быть, ну никак не могло этого быть, потому что я и ввернул-то это случайно, это слово, это имя стало последним для меня, потому что визави вдруг развернулся, вытянув свою длинную руку, и в ней откуда-то оказался пистолет, и дальше… дальше для меня уже не было…
…Это верно, «дальше» для него уже не было, то есть его самого попросту не стало. Точнее его тело, всё так же примотанное к малиновому креслу из засаленного и потрескавшегося дерматина неловко валялось у наших ног, быстро остывая на сыром холоде, но самого его больше не было. Была ли у него душа, и если была, то она, конечно, скатилась сразу в ад, хотя, думаю, никакой души вовсе у него не было, но… и чёрт с ним. Хуже было другое: мне казалось, что и мы трое тоже стоим посреди ада. Оказывается, так просто и так бесповоротно то, что я сделал, куда я ступил неожиданно. Я и не бил-то в своей жизни никого, а тут я… взял и выстрелил человеку в лоб. И убил. Вот он, лежит передо мной с обожжённой дырой посреди лба, совершенно уже непохожий на моего врага, врага уже нет, это просто труп…