Татьяна Губина – Кузя, Мишка, Верочка… и другие ничейные дети (страница 9)

Первой в семью устраивали Надю. Кандидаты – семейная пара с двумя детьми. Анастасия и Валерий. Образованные, обеспеченные. Милые, аккуратные, доброжелательные. Загородный дом в Подмосковье. Старший сын двадцати лет, младший – пятнадцати. Изначально пришли за девочкой трех-четырех лет. Прошли тренинг, обследование семьи. Старший сын поддерживал намерение родителей. Младший – не возражал.

Анастасия и Валерий пришли в детский дом, в нашу Службу по устройству ребенка в семью. Сказали им, что есть для них девочка, приезжайте, говорим, расскажем про нее все, что сами знаем. Вот сидят они напротив, ждут. Вот мы им уже сказали: «есть у нас такая девочка», вот уже фотографию показали. Анастасия в фотографию взглядом впилась. Знаете, что в первую очередь говорят женщины, когда берут в руки фотографию ребенка? Ну, не все, конечно… Они говорят, тихо так, не отрывая взгляда от фотокарточки: «я вам покажу свои детские фотографии». Муж обычно «держит оборону»:

– Ты подожди, – трясет он жену за плечо, – ты подумай еще. Ты ведь не такую девочку хотела…

– Не такую.. – задумчиво вторит жена, явно не очень понимая, о чем толкует муж, – конечно, я подумаю.

Тут важно вовремя сказать – вы, мол, не торопитесь, вы подумайте еще. Дома подумайте, обсудите все. Сыновьям расскажете, фотку покажете. Обязательно говорим семье самое важное про ребенка, чтобы они решение принимали не абы как, второпях, или от жалости. А чтобы подумали, взвесили все. Это же на всю жизнь – принять в свою семью ребеночка из детского дома. А ведь ребеночек-то – не свой. И у него уже судьба есть, прошлое.

А что в судьбе детдомовского ребенка «самое важное»? Может, есть у него кровные родственники – родные люди, которые не хотят забрать свою кровь из казенных стен. Им судьба ребенка безразлична, а он о них знает, может, и ждет их… Что еще важно? Проблемы могут быть со здоровьем, с обучением. Все это нужно заранее рассказать, честно. Так, чтобы люди ребенка не оттолкнули потом, когда он уже в семье будет. Чтобы пожалели не просто так, «сиротинушку», а чтобы помочь захотели. В Надином случае особым обстоятельством была сильная привязанность девочки к своей кровной маме, требованием к семье – поддерживать тесную связь с будущей семьей Ани.

Семья уходит, Анастасия сжимает в руках фотографию, Валерий хмурится. Чего хмурится? Скоро узнаем…

Анечку взяла к себе Светлана, женщина самостоятельная, без мужа, средних лет. Светлана тоже рыжая. Так они смотрелись вместе – ну просто картинка. Проблемы с сердцем у девочки Светлану не испугали. Гораздо больше ее беспокоило, как ее пожилая мама воспримет новую «внучку».

Надя переехала в новую семью. Анастасию я увидела через несколько месяцев. С Надей занимался кто-то из специалистов, а мама Анастасия сидела у нас в Службе, рассказывала про Надю. Вот что она рассказала.

Начав жить на новом месте, Надя поначалу больше помалкивала. Стеснялась. Анастасию называла мамой, Валерия вообще никак не называла. Где-то через неделю попросила посмотреть кино «про маму» – было такое кино, которое снимала специальная съемочная группа, осторожно и аккуратно снимали, и удалось им уловить важные моменты – как девочка поначалу все ждет и ждет маму, то глядя в окно, то не отрывая взгляда от молчащего телефона. Как на несколько счастливых минут появляется в кадре мама, и обнимает свою дочку, и плачет. И как жизнь идет дальше…

– Она смотрела фильм, и рыдала, – вспоминала Анастасия, – потом снова смотрела, и снова рыдала. И так каждый день, несколько дней подряд. Я уж стала опасаться, как бы вреда не наделать, и убрала кассету. Придумала что-то, почему сегодня кино смотреть нельзя. Ну и отвлечь ее в тот день старались хорошенько, ездили куда-то.

Первое время Надя говорила про «ту маму» постоянно, спрашивала, когда они встретятся, рассказывала, как хорошо они с мамой жили.

– Если б не ваша подготовка, тренинг этот, я бы ни за что не выдержала, – улыбалась Анастасия, – вот она про ту маму говорит, говорит, говорит… а я закипаю, закипаю… Только понимание и спасало. Умом все понимаешь, а вот с чувствами справиться… И злость на маму эту, и бессилие, что ребенку тут помочь ничем не можешь.. Ну и ревность, наверное. Вот любви особой не было, а ревность уже была.

Анастасия рассказала «про любовь». Самое трудное, сказала она, это пока приемного ребенка еще не любишь. Любовь ведь сразу не приходит. Живешь и чувствуешь – не твой это ребенок, чужой. Тем более, когда есть с чем сравнивать, когда своих детей уже растил, и помнишь это ни с чем не сравнимое чувство – «мой ребеночек, мой сладенький!» А с приемным поначалу живешь, и постоянно на это «натыкаешься» – не мой, не мой… Запах чужой, смех чужой.

– Она все делала не так, как мои сыновья. Понятно, те – мальчики. Но все равно, подсознательно ждешь чего-то похожего. Голову повернула – не так. Спит по-другому, ест по-другому, – вспоминала Анастасия самое первое время новой жизни с новой дочкой. – Однажды пришлось уехать с мужем на два дня, с детьми бабушка осталась. Я вдруг поймала себя на мысли, что сердце не щемит в разлуке с новой дочкой. А должно бы щемить. «Не мой ребенок, не мой…»

Первые «проблески» любви стали появляться к концу второго месяца. До этого Анастасия ощущала себя просто воспитателем этой новой, чужой девочки. Просто жила и честно выполняла эту новую для себя «работу». Старалась быть хорошей мамой. И вдруг… Вдруг забрезжило, сердце ёкнуло, душа заболела.

– Сразу легче стало, – сказала Анастасия, – как-то сразу все встало на свои места. Вот ребенок, и я его люблю. Естественное такое состояние. Да и многие вещи легче переносить, когда ребенка любишь. Капризничает, плачет, набедокурила, разозлилась я на нее – любовь все сглаживает.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем отношения Нади с новой семьей окончательно «устаканились». Разговор о «той маме» заходил все реже. Анастасия как бы случайно «нашла» кассету с фильмом про «ту маму» и положила ее на видное место. Надя не проявила особого интереса.

– Хотя я знала, что она о маме продолжает думать, – рассказывала Анастасия, – у нее выражение лица такое особое становилось…

Однажды смотрели телевизор, там показывали свадьбу. Надя спросила: «Мама, а когда я буду выходить замуж, ты мне сошьешь такое же платье?»

– Это значит, она понимает, что теперь всегда будет жить с нами, – радовалась Анастасия.

Все окончательно встало на места, когда Надя рассказала маме свой сон. Там, во сне, она встречалась с «той мамой». «Я посидела с мамой на лавочке, – рассказала Надя, а потом говорю – ну все, мама, я пойду домой, меня мама ждет».

Сестры Надя и Аня часто виделись. Семьи встречались по выходным, девочки гостили друг у друга. Надя пошла в школу, Аня – в детский сад. Хотя у Светланы с Аней все складывалось не так безоблачно.

Первым испытанием стала бабушка, Светланина мама. Бабушка жила отдельно, и дочкиной затее взять ребенка из детского дома была не так чтобы очень рада. Не одобряла она подобных глупостей, и дочку не раз от всей души предупреждала, что «добром все это не кончится». Светлана сдерживалась, отдавая дань уважения возрасту и не желая разрушать отношения. Мать, она и есть мать.

В первый раз в гости к бабушке собирались вдумчиво и старательно. Купили тортик, который бабушка любила больше всех прочих. Аня надела самое красивое платье. Светлана с Аней договорились, что в гостях у бабушки все будут вести себя тихо. А вот громко кричать и бегать никто не будет. А если вдруг кому-нибудь побегать и покричать захочется, так ведь можно – потом, у себя дома. А у бабушки – ни-ни!

Не получилось. Аня разбила бабушкину вазу. Ну просто случайно задела, когда носилась по квартире. А носилась оттого, что было так весело, и хотелось бегать и кричать. А весело было потому, что громко сказала неприличное слово, и мама сделала та-а-акое лицо! И Аня все смеялась, смеялась без удержу…

– Что я выслушала от матери – это я передать не могу, – рассказывала Светлана, приехав к нам в Службу, – собственно, я и не ожидала, что она меня одобрит, или что нам обрадуется. Но как же она могла говорить такие вещи прямо при Ане! И самой Ане она много чего сказала…

Светлана с Аней уехали к себе домой сразу же, и к бабушке больше не ездили. Потом Светлана рассказывала, что ей было очень тяжело. Принимая решение взять Аню, она рассчитывала только на свои силы. Но где-то в глубине души теплилась надежда, что мать смягчится и будет помогать. Ну хоть немножко. Теперь с надеждой нужно было проститься. Да и просто сохранить отношения с матерью стало теперь непростой задачей.

– Аня маленькая, одну я ее оставлять не могу. А брать к бабушке, чтобы она там выслушивала все это – тоже не могу, – объясняла Света, – я позвонила матери и сказала, что пока не буду к ней приезжать. И звонить не буду. А если ей будет нужна моя помощь, если вдруг серьезное что-то – пусть тогда сама позвонит, я приеду.

Светлана настроилась на тихую, замкнутую жизнь вдвоем с Анечкой. «Ну и ладно, – думала она, – будем жить-поживать, любить друг друга. И никто нам не нужен». И тут в семье грянул кризис. Тот, что психологи называют «кризисом адаптации». Адаптация – это, проще говоря, процесс привыкания к новым условиям. Пока привыкнешь – время проходит. Не сразу все складывается. Бывает так, что все стараются-стараются, улыбаются, сдерживаются, плохие эмоции прячут. А оно вдруг возьмет – да как прорвется! Вот вам и кризис.