Татьяна Губина – Кузя, Мишка, Верочка… и другие ничейные дети (страница 10)

Наступил момент, когда Светлана пожалела о принятом решении. О том, что взяла к себе Аню. Ну не могла она больше сдерживаться и улыбаться. Это ведь у многих новых приемных родителей бывает. Только не все об этом говорят. А иногда и сказать-то некому. Одна женщина, много лет назад взявшая двух девочек из детского дома, вспоминала о первых месяцах новой жизни: «Вот просыпаюсь я утром, лежу с закрытыми глазами, и думаю – мне приснился страшный сон. Потом открываю глаза, и понимаю, что это не сон…»

Мы людей заранее предупреждаем. Как гласит народная мудрость, «предупрежден – значит вооружен». Предупреждаем, что придет момент, и нахлынет отчаяние. Появится ощущение, что жизнь стала просто невыносимой. Что так больше нельзя. В голову лезут мысли – «я не могу помочь этому ребенку, я делаю только хуже». А еще… Еще вот что. Ребенок иногда доводит до такого состояния, что новоиспеченный родитель может повести себя… ну, скажем так, неадекватно. Так, как он не ожидал от самого себя. Например, громко орать и обзывать ребенка всякими нехорошими словами. Потом становится очень стыдно. Приходит мысль – «я недостойна быть матерью».

Некоторым людям нужно поделиться своими переживаниями сразу же, пока все «кипит и клокочет». Светлана, человек очень сдержанный и не склонный «нагружать» других, рассказала обо всем, когда кризис уже миновал.

– В какой-то момент я сказала себе – все, отвожу Аню обратно в детский дом. Ей найдут другую семью, более достойную, – Светлана говорила спокойно, очевидно решив себя не щадить, – я не знала, что я такой монстр. Я просто орала на нее, я себя не контролировала. Я просто ее ненавидела в тот момент.

Светлана дала себе время. День, два. Она решала.

– Я совсем было решила, что отдам Аню. Мне было свободно и легко. Даже радостно. Я предвкушала, что спокойно вернусь на работу, вернусь к своему привычному, одинокому образу жизни. И вдруг, – Светлана задумалась, уйдя в свои мысли, – вдруг я поняла, что если сделаю это, то в моей жизни больше ничего не будет. Вообще ничего. Дальше – пустота. Нет, всяких таких «удовольствий» будет даже больше. А вот смысла больше не будет. И шансов на то, что он появится, тоже не будет.

Кризис миновал. Кризис всегда заканчивается, и делает людей сильнее. Если, конечно, человек не сдался. Если не дрогнул, и не совершил непоправимого, не отдал ребенка назад, не разрушил свою и его жизнь.

А потом Ане делали операцию на сердце. Какие чувства испытывает женщина, провожая в операционную пятилетнего ребенка, кричащего «Мама-а-а!»? Однажды Светлана написала об этом, и у меня сжималось сердце, когда я читала ее слова:

«Ты вдруг понимаешь, что ты у нее одна на всем белом свете. И сумасшедшие часы ожидания звонка из операционной: как прошла операция? Я читала все молитвы, которые знала. Я проклинала себя за слабость, когда хотела вернуть ее в детский дом. Какая я сволочь, и как она безоглядно любит меня! Ни за что, просто любит меня. Потому что в день нашей первой встречи я сказала, что хочу быть ее мамой. А маму ведь любят „ни за что“, а сердцем. Первое в жизни настоящее счастье: твой ребенок жив! Вот она лежит, еще не проснулась от наркоза, вся в каких-то страшных трубочках, живая. И я живая. Уже не сволочь. Я ее люблю, каждой моей клеточкой. Я теперь отвечаю за нее перед Богом».

Жизнь постепенно входила в колею. Светлана поменяла квартиру. Аня пошла в детский сад, Светлана вышла на работу, на полставки. Приближалось лето. На работе Светлане предложили отправить Аню в летний лагерь. Организация, в которой работала Светлана, имела хорошие возможности. И лагерь предложили хороший. Со всеми возможными «удобствами».

Светлана приезжала в лагерь часто, насколько позволяла работа. Лагерь ей понравился. Удобные комнаты, любезные воспитатели. Хорошая, вкусная еда. Ну и природа, конечно. Главное для ребенка – чтобы он дышал свежим воздухом, хотя бы летом.

Анечка грустила без мамы. У Светланы разрывалось сердце, но она себя уговаривала, что так и должно быть. Многие дети уезжают на лето, и скучают по родителям, а родители скучают по детям. Светлана надеялась, что через недельку Аня попривыкнет, а через две – и вовсе грустить перестанет. Подружится с кем-нибудь, в кружок ходить будет…

В очередной свой приезд Светлана застала Аню совсем расстроенной. «Мама, забери меня отсюда», – первое, что сказала Аня. «Ну что ты, Анечка, – Светлана говорила, как разумный родитель, который должен успокоить раскапризничавшегося ребенка, – что ты, Анечка, ты же знаешь, что маме надо работать. Что же ты, целыми днями будешь сидеть одна в квартире?»

Потом Светлана вспоминала каждую интонацию, каждый всхлип Ани. Пыталась воспроизвести в уме каждое слово, произнесенное Аней – можно ли было по словам девочки догадаться, что происходит? Когда Светлана уезжала, Аня рыдала: «Мама, забери меня отсюда! Мне здесь плохо!» До конца смены оставалась неделя. «Через неделю ты поедешь домой, Анечка, – успокаивала Светлана девочку из последних сил, – потерпи, доченька!»

Через неделю Аня была дома. «Она как будто изменилась, – рассказывала Светлана, – стала тихая, грустная какая-то. Спросишь – „что-то случилось?“ – нет, говорит, ничего». Светлана тревожилась. С другой стороны, то, что Аня стала потише и позадумчивей, ей даже нравилось. Исчезла Анина «лихость», она перестала быть той «рыжей оторвой», немного разбитной и грубоватой, какой была в начале их знакомства.

Однажды вечером Аня подошла к Светлане. «Мама, а хочешь, я тебе что-то расскажу», – спросила та, глядя в сторону. «Конечно, хочу», – ответила Светлана, не предполагая ничего особенного. «Когда я была в лагере, меня старшие мальчики привели в свою комнату, раздели и… и руками… лазили», – проговорила Аня, по-прежнему глядя в сторону и не меняя интонацию. Светлана застыла. Тут же на нее накатила волна ярости. Она отпустила своего ребенка в лагерь, доверила этим людям, а они допустили такое!

– Ты кому-нибудь говорила об этом? – спросила Светлана, еле сдерживаясь.

– Говорила…

– Кому?

– Тебе говорила! Ну помнишь, я же говорила, мама, мне тут плохо, забери меня отсюда!

У Светланы началась истерика.

Сопротивлялась ли Аня, когда мальчишки затащили ее в комнату? Нет, не сопротивлялась. Потому что сначала не предполагала ничего плохого, а потом было слишком поздно. Пыталась ли кричать? Нет, ей зажали рот. Почему не рассказала никому из взрослых? Потому что мальчики ей сказали – «убьем», и Аня им поверила. А еще потому, что никто из взрослых особо и внимания на нее не обращал. Ну, дети и дети. Играют…

Светлана решила наказать виновных. Она нашла юристов, которые не отказывались вести дело. Хотя отговаривали. Юристы объясняли – нужно будет доказать, что все это случилось. Опрашивать воспитателей, сотрудников лагеря. Опрашивать детей, а их родители могут не согласиться. Ане придется рассказывать много раз, что и как с ней произошло. «Вы всего этого не выдержите, – говорили Светлане, – ни вы, ни, тем более, ребенок. Да еще и вас обвинят в клевете и в чем-нибудь похуже.»

Светлана поехала в лагерь. Результат был приблизительно такой, как и предсказывали. «В нашем прекрасном лагере, – услышала Светлана, – ничего подобного быть не может. Вы все это сами придумали. Вы и ваш развратный ребенок. Как вы смеете вашими грязными наветами порочить доброе имя нашего лагеря!»

Аня прошла курс реабилитации. Есть такие специалисты, которые работают с детьми, получившими тяжелую психическую травму. С детьми, пережившими физическое или сексуальное насилие. Случилось ли все это с ней, потому что она была ребенком из детского дома? Потому что не могла сопротивляться насилию, не умела, не знала как?

Светлана ушла с работы. Я не буду здесь писать о том, что творилось в ее душе. Сколько боли, стыда, и раскаяния она пережила. Какое чувство вины испытывала. Какую ненависть и ярость на обидчиков ей пришлось преодолеть. Она расставила приоритеты своей жизни. «Аня – это главное в моей жизни, – объясняла Светлана, – я позволила себе забыть об этом. Я думала о себе, делала так, как мне удобнее, и вот что получилось». Всю вину за происшедшее Светлана брала на себя.

Мы не встречались со Светланой довольно долго. Она не работала, благо позволяли кое-какие отложенные средства. Все свое время посвящала Ане. Видеть ей никого не хотелось. Они завели собачку, маленького щенка. «Как с младенцем возились, – рассказывала потом Светлана, – подстилки, подкормки, „детские“ болезни».

Увидела я Светлану не скоро. Она изменилась. Не столько внешне, сколько… даже не знаю, как это объяснить. Было такое впечатление, что человек взял и отбросил все случайное, наносное. Перестал заботиться о том «что скажут». Нет, вы только не подумайте, что она себя как-то запустила, ничего подобного. Я увидела красивую, ухоженную, немного пополневшую женщину. Женщину, от которой исходило мягкое спокойствие. Какая-то нежная волна любви… Об этом трудно писать…

Потом Светлана нашла работу, которая позволяла ей проводить много времени с Аней. Аня пошла в школу. Собачка подросла. Светлана с Аней ездили в гости к Наде, помирились с бабушкой. Лето проводили у друзей в деревне. А потом в жизни Светланы и Ани появилась еще одна девочка. Но это будет уже другая история.