«Вам всё скучно… и всё нелюбо…»
Вам всё скучно… и всё нелюбо.
Залпом выпит бокал вина.
Только ветреность – Вам подруга,
да и ту тоска увела.
Друг остался один – одиночество,
не смеётся и не веселит.
За спиной кто-то шепчет пророчества,
заговаривает боль обид…
Вы всё мечетесь,
что-то ищете –
бесприютности нет границ.
В доме Вашем
убогие нищие
разорили гнездо синих птиц.
«Возвратилась снова в гавань…»
Возвратилась снова в гавань,
тихо вёсла утопила,
днищем вверх перевернула
утлую лодчонку.
Камешки перебираю –
много их под слоем ила:
разноцветных, пёстрых, милых,
что волной ко мне швырнуло
из морского рая.
Слышу гомон шторма дальний,
вижу лёгкое ветрило…
Наваждение мелькнуло
на мгновенье…
И уплыло!
«Ворона, забравшись повыше…»
Ворона, забравшись повыше,
венчает красавицу-ёлку:
ей кажется – всё в мире слышит,
всё знает.
А что в этом толку?
Так мы, забираясь повыше
в дерзаньях своих и стремленьях,
казалось бы, лучшего ищем –
теряем бесценные перья…
«Всё тоскуешь о Белой Земле…»
Всё тоскуешь о Белой Земле[1] –
вечной стуже, заснеженной мгле
и о нём говоришь иногда
– белом царстве из снега и льда.
Вновь спрошу:
– И о чём загрустил?
Ты ответишь:
– Я шанс упустил
побывать там – один на один
с белизною арктических льдин,
где никто до меня не ходил.
Одиночество Белой Земли –
это словно лекарство, пойми…
Кто я был? Кто я есть? Кто таков? –
расспрошу у бесстрастных снегов.
Так согласна меня отпустить?
Протянуть неразрывную нить,
от тебя до меня протянуть,
в эту синь, в эту стынь, в эту жуть?
«Вспомнишь ли, нет ли…»
Вспомнишь ли, нет ли –
всё реже и реже…
В сумраке тихом
кто тебя нежит, 
