Татьяна Груздева – Дети дара (страница 5)
Хельга фыркнула, покосилась на мальчишку, внимательно прислушивающегося к разговору.
– Подслушивать не хорошо, Ученик! Да как тебя звать, чудо рыжее?
Тот дернулся виновато, приотстал: – Я Акмели, леди… Учитель!
Хельга вошла темнее тучи. Не саданула со злостью дверью только потому, что за ней вприпрыжку поспешал Акмели – изумленный и слегка напуганный. Резко захлопнувшись, дверь неизбежно засветила бы ему в лоб. Дымок на левом запястье Хельги напружинился всем тельцем и быстро водил глазками по сторонам. Впрочем, держался он по-прежнему очень цепко – не отдерешь и не прогонишь.
Магистр и Дик, переглянувшись, сочувственно посмотрели на Хельгу. Им не надо было объяснять, в каких выражениях и каким образом Ал и Соль приветствовали новую родственницу.
Дочь Ворона погуляла туда-сюда по залу. Остановилась у окна и долго смотрела на Лес. Вернее, за Лес, туда, где жила, истончаясь, дымка Завесы.
– Они сказали, что мой камень ничего для них не значит. Пока.
Магистр дернулся от этих слов и тихо зашипел сквозь зубы.
– А что, Михал?! – Хельга развернулась к мужчинам, зло оскалившись. – Кто там знает, чья именно я дочь?! Камушек Воронель могла отдать кому угодно! Да и мало ли что случилось с мамой за это время?! Ограбили, убили, похитили… Или преспокойно вышла замуж за другого, и я дочь какого-нибудь Свена или Квая… Полагаться приходится только на мои слова. А я ведь и солгу – не дорого возьму!
– Ты женщина, – тихо сказал Дик, – Соль не может не знать, кто ты, лжешь или говоришь правду.
Хельга сильно вздрогнула, глаза на миг стали пустыми и страшными. Потом она рассмеялась горько.
– Женщина! Вот именно… Ничего сестрица Соль не может обо мне узнать. Энергия камней блокирует друг друга. Разве что я ей подарю прядь волос… или что-нибудь еще… личное. Но и так она допускает, что я не лгу.
– Вы дали ей волосы?! – вскинулся Магистр.
– Может, я и недоучка, Михал, но не настолько же! – Хельга снова засмеялась, потихоньку начиная успокаиваться. – Да и… будь я деревенской пастушкой, в глаза не видевшей никакой магии и то, после эдакого приема не дала бы и грязи, налипшей на ботинки! Они сказали, что "фокусы", которые я делаю с помощью камня, не подтверждают моих претензий на родство с ними, адептами Высшей Магии во втором колене… (последнее прозвучало как неприличное ругательство. Дик нахмурился, стараясь скрыть усмешку, Магистр заинтересованно разглядывал свои ногти, мальчишка Акмели откровенно захихикал). А письма матери могут быть подделкой… В общем, они назначили мне испытание. Будто я пришла сюда что-то доказывать! Я учиться пришла!
– Хельга… – Дик, посерьезнев, смотрел на нее сочувственно и тревожно. – А почему отец сам не обучил тебя? Или… он не успел?
– Потому, что не хотел, – жестко сказала Хельга. – Первенец матери и Ворона, мой старший брат, умер во младенчестве. Отец думал, что с ним ушел и его Дар.. И сломался. Меня родили в утешение. Меня и не собирались чему-то учить. Мама догадывалась, как обстоят дела по-настоящему, но она-то Волшебницей не была, боялась ошибки, поэтому ни на чем не настаивала. Но камушек сберегла. А отцов нож положили брату в могилу… Года два назад, когда морочить себе голову стало уже невозможно, она отдала мне камень и отправила искать путь сюда. Она знала, что иметь Дар и не уметь им пользоваться – опасно. Для всех. А отец… к тому времени он сначала перестал любить меня, потом мать, потом жизнь… поэтому он… наверно, уже умер…
– А какое Испытание? – подал голос Ученик Акмели, которому, по молодости лет, было наплевать на чужое прошлое, если, конечно, там не случалось чего-то героического. А подслушать разговор Хельги, Соль и Ала он не смог. Волшебники умели хорошо защищаться от любопытных ушей.
Три недовольных взгляда скрестились на мальчишке. Потом Хельга фыркнула, а Дик и Михал с ожиданием посмотрели на нее.
– Завеса, – пояснила дочь Ворона. – Волшебнику, владеющему Даром, ничего не стоит снять ее. Самозванцу лучше и не пытаться. Они давно бы разобрались с ней сами, да она, вроде, никому не мешала, а у Ала и Соль находились более неотложные дела.
– Собирались, я свидетель, – кивнул Магистр. – На Завесу они зуб точили с самого детства. Но, по-моему, побаивались оскандалиться на наших глазах… А вы сможете, Хельга?
– Наверно, – пожала та плечами, – Во всяком случае, снять легче, чем поставить. Не в этом же дело! – Она поманила мужчин к окну. – Почувствовать здесь было некому, но знать-то должны! Завеса не рассеялась сама по себе до сих пор потому, что не исчезла причина, ради которой ее ставили. Там, за ней, что-то прячется. Не могу пока разобрать. Зима, холодно, все спит. Ее надо было снять давным-давно, еще лет двадцать назад. Что там созрело, под этим куполом?! Рано или поздно, оно само выйдет наружу. Не хочу дожидаться этого момента. Я сниму Завесу, – Хельга нехорошо оскалилась, – А потом уеду отсюда. В Эр. До Весны. Изложите мне тем временем Систему, Магистр?
– Конечно, леди, с радостью… И все-таки… Начинать с мелкой мести? Хельга, вы такая же, как они?
– Да, я такая, – серьезно ответила дочь Ворона, – А начинаю я с другого. И месть вовсе не мелкая. Это очень даже крупная пакость. Другой разговор, что нарыв обязательно надо вскрыть, а Соль с Алом получат только то, чего сами хотели. Не тревожьтесь за них, они сильные Волшебники. Они справятся с последствиями и все поймут правильно. Может быть, мы даже подружимся. Когда-нибудь. Езжайте в Эр. Дик, Михал. Мы вас догоним.
– "Мы"?
– Ну, да. Дымок, Акмели, Крака и я.
– Эта ведьма?!– изумился Магистр.
– Она самая, – Хельга окончательно повеселела. – Не за тем она тащилась два дня по морозу, чтоб отстать, когда начинается самое интересное!
… А из-за исчезнувшей Завесы встал Лес. Зимний, спящий. Но живой. Высокий, густой, непривычный взгляду в здешних краях. Но гнили и уродства в нем не было. Он спал. Он ждал Весну…
III ГОРНЫЙ СОКОЛ
Это было первое теплое утро. Снёфрид открыла окно, вдохнула с наслаждением весенний ветерок, от которого начинало быстрее стучать сердце… Весна… Скоро весна придет уже и в горы Раслак. Ещё снег лежит и не думает таять, а теплый ветерочек уже будоражит кровь, зовет куда-то…
Девушка бесцельно прошлась по комнате, трогая рукой вещи, сам собой в этой руке оказался гребешок, и Снёфрид – уже более уверенно – направилась к зеркалу, большому, металлическому, самим отцом отполированному. Выпутала ночную ленту из косы, провела по волосам гребнем раз, другой и снова опустила руку, задумавшись о чем-то.
А в открытое окно влетела птица! Уселась на деревянную резную спинку кровати и гордо вскинув голову посмотрела на девушку. С большим достоинством. А Снёфрид, обомлев, застыла, с гребнем, поднятым к волосам. Еще бы! Не каждый день к ней в комнату запросто залетали дикие горные соколы. Да в такое время! У озера Сейдъявр они появлялись к середине лета. И даже тогда увидеть их было редкой удачей.
– Выйди на берег…
Снёфрид вздрогнула, оглянулась… никого – она да птица.
– Выйди на берег…
Сокол, спокойно сложив пестрые крылья, поглядывал на девушку то одним глазом, то другим. Клюв его не шевелился, но именно от птицы отчетливо раздавался тихий монотонный шепот:
– Выйди на берег…
Снёфрид окатила жгучая волна: острое беспокойство пополам с восторгом. Её просто взбросило на ноги. Смотав волосы в пучок и кое-как заколов гребнем, сунула ноги в сапожки, набросила плащ… Уже в дверях оглянулась на сокола.
– Выйди на берег… – снова зазвучал тихий шепот.
– Иду, – тоже тихонько сказала девушка птице. Сокол снялся со своего насеста, сделал стремительный безупречный круг по комнате и ускользнул в открытое окно – в сторону озера.
Все-таки она не бежала, а шла. Хотя бешено стучащее сердце так и толкало пуститься без оглядки. Но все это было не только чудесно, но и странновато. А Снёфрид, в отличие от своих старших братьев, считала, что в жизни всегда есть место благоразумию. Бросаясь навстречу чуду, все-таки не лишне смотреть по сторонам. Поэтому она увидела его первой. Высокого. Стройного и сильного. Светловолосого. Он расхаживал нетерпеливо по камушкам у самой воды. И движения были мягкими, упругими, точными.
Она скинула камень сапожком. Стремительный разворот – и на девушку смотрят ясные серые глаза. Ожидающие, почти сердитые, при виде ее они словно на секунду удивились, потом ласково потеплели. Человек улыбнулся, шагнул к ней, опускаясь на одно колено и склоняя голову.
"Так вот ты каков, мой горный сокол!" подумала Снёфрид.
В это время от дома неожиданно послышался рев. Не сразу, но в нем можно было разобрать слова. Что-то вроде: "Снежка! Снежка!"
Девушка раздосадовано передернула плечами. – Отец зовет, – сказала она своему соколу. – Прилетай завтра. Только пораньше. И не попадись на глаза никому – подстрелят сдуру!
Завтра он не прилетел. И после завтра тоже. Снёфрид не закрывала окно ночь напролет, хотя к утру ее комната выстывала так, что от дыхания шел пар. И спала урывками, дрожа от холода и ожидания. На третью ночь она не выдержала. Притащила к себе тяжеленое меховое одеяло, которым укрывались только в самые суровые холода, среди зимы. И, пригревшись, заснула мертвым сном. Чем немедленно воспользовалась ее старая нянька – пробралась в комнату и затворила окно – она давно покушалась это сделать, да прежде Снёфрид не разрешала… А на рассвете ее разбудил звон разбитого стекла и вскрик – почти человеческий. Но, когда девушка сумела разлепить глаза, сокола не было. Никого не было. Разбитое окно, стеклянное крошево на полу, пятна крови да пестрое перо… Словно одним из этих осколков резануло ее по сердцу:" Он не ждал от меня зла… А я… проспала!.. Он же ранен и кровью истечет!"