Татьяна Грачева – Сандалики (страница 11)

– Герман вернулся с соревнований. Его ребята победили.

Нина Валерьевна взяла вытертый дочерью хрусталь и покрутила его на свету. Чуть поджала губы и принялась вытирать заново.

– Тебе уже тридцать лет; это, знаешь ли, не тот возраст, когда строят планы. Пора их уже осуществлять, а не грезить о радужном будущем.

– Мне двадцать девять, – поправила Лёля. С цифрой тридцать она никак не хотела соглашаться, открещивалась от грядущего юбилея с каждым днем всё яростней.

Нина Валерьевна молча перетерла за Лёлей весь набор, подсунула салфетки и продолжила воспитательную беседу:

– А что насчет работы? Пора подумать о более серьезной должности с возможностями карьерного роста.

– Мне нравится работать в магазине, – попыталась оправдаться Лёля. – Зарплата там…

– Знаю, знаю, – бесцеремонно перебила Нина Валерьевна. – Только из-за зарплаты я согласилась. Но ты же не планируешь до конца своих дней проработать кем-то вроде «принеси-подай»?

На какое-то мгновение в Лёле вспыхнуло непривычное желание возразить, но осуждающий взгляд мамы погасил его мгновенно. В чем-то она была согласна с родительницей: работа не приносила наслаждения, оставаясь источником дохода и не более. От мысли, что и в сорок лет она будет противостоять маниакальной жажде Василия Николаевича облачиться в крокодиловый монолук [11], становилось грустно. А вот чего она хочет на самом деле, в чем видит свое призвание, Лёля не знала. Да и времени разобраться в собственных желаниях всегда оказывалось недостаточно: с одной нелюбимой работы она мигрировала на другую без передышек в виде безработицы.

– Не собираюсь, наверно, – неуверенно проговорила Лёля.

Нина Валерьевна выдержала пять минут, потом забрала чуть измятую стопку салфеток и сложила из них замысловатые кораблики.

– Так что там с Германом, он думает о серьезных отношениях или нет?

– Мам, всё сложно. – Лёля устало смахнула прядь со лба. – Только не вздумай с ним обо мне говорить…

Нина Валерьевна не успела опустить слегка виноватый взгляд. Неприятная догадка тут же пребольно стукнула Лёлю в лоб:

– О боже, ты уже поговорила с ним? Когда успела? Мам!

Лёля судорожно стянула фартук, бросила его на стул и выбежала из комнаты.

Давно ей не было так стыдно. Пожалуй, всего три раза в жизни такое и случалось. Волна гнева, густо замешанного на волнении и жутком смущении, захлестнула с ног до головы. Лёля накинула пальто и выбежала из дома. Остановилась в нерешительности на пороге и ринулась к гаражу. Обежав каменную постройку, приникла к стене и дала волю слезам.

Мама не в первый раз вмешивалась в ее личную жизнь, нахраписто, как вездеход. И каждый раз Лёля испытывала жгучий стыд и расхлебывала последствия. В этот раз мамино вторжение могло растоптать те жалкие крохи чувств, что Герман иногда демонстрировал, обычно предпочитая прятать их под толстым слоем дружбы.

Лёля хорошо помнила тот первый раз, когда мама, как обычно из лучших побуждений, проделала подобный трюк.

С десяти лет Лёля вела дневник. Поначалу записывала в него любимые стихотворения и простенькие цитаты из девчачьих анкет вроде: «Белый лебедь – белый пух, не влюбляйся сразу в двух». Постепенно записи стали пополняться откровениями личного характера. Всё, что Лёля не могла озвучить, чем боялась поделиться с Машей, она записывала. С каждым годом дневники разрастались, углубляясь самокопанием. Помимо событий, которых в жизни прилежной Лёли происходило не так уж и много, она писала об одноклассниках, учителях, даже об актерах.

Когда в ее мире появился Герман, страницы дневника запестрели любовными переживаниями. Лёля не понимала, что происходит, сомневалась в каждом взгляде и жесте и не могла разобраться в собственных чувствах. Герман слыл мечтой большинства девчонок, о нем сплетничали на переменах под лестницей, ему же посвящали похабные стишки на стенах в женском туалете. От далекого недосягаемого кумира в виде знаменитого певца он отличался не так уж и сильно. Вокруг него постоянно вертелись преданные фанатки, не пропускавшие ни одной игры, добросовестно разрисовывали плакаты для поддержки любимой волейбольной команды и надрывали горло, выкрикивая не название сборной, а прозвище капитана – Лев.

Но после дня самоуправления Герман почему-то снизошел до тихой и воспитанной Лёли. Он не флиртовал с ней, не заигрывал и даже не пытался распускать руки, хотя слухи о нем ходили не такие уж и невинные. Их дружба носила платонический характер и пока еще не доросла даже до первого поцелуя. Герман не торопился, выжидал. Почему он медлит, Лёля не знала и, естественно, искала причины в своем характере. Всего за месяц она убедила себя в симпатии к Герману и с трепетом ожидала от него действий.

По-девичьи наивные переживания и мечты она выплеснула в дневник, расписав его подробными цветистыми рассуждениями об ожидаемом первом поцелуе и о страхе перед близостью. На соседних страницах сокрушалась о тающей дружбе с Машей, винила себя за чувства к Герману и осуждала самого виновника размолвки. Запуталась окончательно и обильно сдобрила последние листы слезами.

Однажды, вернувшись из школы, Лёля заметила свой дневник не в стопке тетрадей, где он маскировался под школьные талмуды, а на полке. Волна страха прокатилась по спине, приподнимая волосы на затылке, в груди похолодело. С опаской протянув руку к дневнику, Лёля раскрыла его на первой попавшейся странице. Как назло, он распахнулся именно на последних записях. От высохших слез страницы сморщились, и поэтому дневник услужливо открывался на пылких признаниях в любви к Герману.

Лёля спрятала его под матрас и села сверху. Оставалась призрачная надежда, что тетрадь с сокровенными мыслями просто выпала во время уборки и мама не читала ее. Только вот на следующий день Германа вызвали к директору, где ему предстояла беседа еще и с завучем. Нина Валерьевна похвалила его за сдержанность по отношению к дочери и прозрачно намекнула, что такая сдержанность приветствуется. В противном случае у него могут возникнуть проблемы с поездками на соревнования. Администрация школы закрывала глаза на многочисленные пропуски, и эта привилегия может кануть в небытие, если Герман позволит себе тесное знакомство с дочерью завуча.

Лёля могла бы и не узнать о мамином поступке, если бы та сама не призналась, что читала дневник. Ничего предосудительного она в этом не видела и считала это проявлением родительской заботы. Деловито сообщила, что Герман – хороший вариант: красив, физически здоров, и семья у него подходящая. Посоветовала не упустить такую выгодную партию и вести себя достойно.

О воспитательной беседе с Германом Лёля узнала гораздо позже, уже после первого поцелуя, и тогда ее повторно накрыло волной смущения и гнева.

И вот сейчас, спустя столько лет, она снова вынуждена бороться с приступом стыда и злости, порожденным стараниями мамы организовать ее личную жизнь.

Лёля запахнула пальто плотнее, подняла воротник. Холод щипал оголенные щиколотки: она не переобулась и выбежала в домашних тапочках. Лёля уже надумала возвращаться, когда увидела занимательное действо: с другой стороны гаража, словно вор, крался отчим. Лёлю он, естественно, не видел, поскольку скользил, контролируя обзор со стороны дома. Чиркнул зажигалкой и только потом повернулся. Заметив падчерицу, Викторович застыл в нелепой полусогнутой позе; зажженная сигарета повисла на нижней губе.

– Я не знала, что вы курите.

Викторович тяжело сглотнул.

– Не курю.

– Ну да, – легко согласилась Лёля.

Он с нескрываемым блаженством выдохнул облако пара вместе с сигаретным дымом.

– Маме не говори. Иногда балуюсь.

Лёля несколько минут молча наблюдала за мужчиной. Когда он докурил и принялся набивать рот жвачкой, неожиданно поинтересовалась:

– Как вы можете ее любить?

Викторович спрятал окурок в жестяную трубу, где уже несколько лет находилось кладбище останков пагубной привычки. Принялся вытирать пальцы ароматными влажными салфетками. Придирчиво принюхался к собственному дыханию.

– А вот так.

Лёля недоверчиво сощурилась.

– Не понимаю. Разве это любовь? Вам же постоянно приходится всё скрывать, даже сигареты.

Викторович неопределенно пожал плечами.

– Я уже достаточно повидал, чтобы понимать: мне нужна именно такая женщина, как твоя мама. Я не альфа-самец, если ты не заметила. Я просто признался себе: она сильнее меня и умнее. Она – именно тот человек, что мне подходит. И да, я ее люблю.

Лёля возмущенно фыркнула.

– Она, она… – Тут напрашивалось более хлесткое слово, но Лёля на него не решилась. – Она неправа!

– Я уже был в браке дважды, как и Нина. И знаешь, что самое странное: все мои жены были такими же жесткими женщинами. Раз за разом я выбирал волевых и властных дам и страдал, пытаясь выбраться из-под гнета. – Викторович широко развел руки и склонил голову. – Я только недавно сделал открытие: не могу по-другому. Именно в этой роли мне уютно и спокойно, а попытки занять не свою нишу постоянно приводили к краху брака и депрессии. Видимо, это именно то, что мне нужно, другой типаж я любить не смогу. Теперь я это понял и смирился.

Лёля поморщилась: неужели она такая же, как отчим, и нужно просто смириться с незавидной ролью в жизни Германа и принять всё как есть?

– Да вы философ. – Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от гнетущих мыслей. – И всё-таки она неправа.