Татьяна Грачева – Кисло-сладкое (страница 99)
– За то, что не пригласила тебя на день рождения.
Надя встрепенулась.
– Блин, Сонь, ты же сегодня именинница! Из головы вылетело. Я тебе подарок приготовила еще восемнадцать лет назад. Я ведь тогда пришла, видела, что у тебя празднуют и… ушла. Тогда немного обиделась.
Соня застонала в голос, несмотря на легкость, с которой призналась Надя, в ее голосе чувствовалась задавленная боль.
– Какая я тварь! Ты еще и с подарком приходила. А я даже трубку не взяла.
Надя улыбнулась.
– Всё, хватит уже убиваться, это было сто лет назад. Погоди, сейчас принесу.
Надя вышла из комнаты, вернулась с небольшим свертком и положила перед Соней на стол.
– Вот. Мелочь. Я ее случайно сохранила, хотела преподнести с какой-нибудь веселой иносказательной историей, чтобы ты наконец-то взялась за гитару.
Соня развернула пожелтевшую бумагу и увидела небольшой предмет. Не сразу поняла, что это такое, задумчиво покрутила в пальцах, подняла взгляд на Надю.
– Медиатор?
– Медиатор из ракушки.
– Красивый. Только я так и не научилась играть, – она уронила руку на стол, медиатор шлепнулся рядом с блестящей ласточкой. – Надь, что с нами стало, с нашими мечтами, с нашей жизнью? Почему все так сложилось? – Соня больше не плакала в голос, слезы тихо и беззвучно текли по щекам, она их не стирала, словно не чувствовала.
– Ты так говоришь, как будто ничего хорошего в ней не было, и она уже закончилась. Ещё все впереди. И не смей больше просить у меня прощения. Я тебя давно простила.
Соня отвернулась к окну. Не смогла произнести такую же фразу. Она Надю не простила и вряд ли когда-нибудь простит. И эта обида уже восемнадцать лет стоит между ними стеной, отравляет ей жизнь и заставляет задумываться: а что, если бы?
Соня сидела на качелях, разглядывая абрикосовый сад, деревья уже отцвели, но на смену им пришла липа, заполнившая воздух приторным ароматом. Одно-единственное дерево за домом пахло сильнее, чем целый сад. Вдоль забора благоухали пышные пионы. Вот и нашлось у них с бабушкой общее – любовь к этим цветам. Соня тоже любила пионы, особенно розовые.
В сад вышла, чтобы подготовится к ЕГЭ, учебник лежал на ее коленях, но страницы листал ветер, а читали пчелы. Уже час она таращилась то на небо, то на цветы, то на прохожих, мелькающих за пределами усадьбы. Соня ощущала себя наблюдателем жизни, потерявшим связь с действительностью. Зачем ЕГЭ? Зачем вообще все это, когда весна душит эмоциями и невозможно зацепиться хоть за какую-то приземленную мысль. Ею овладело утомительное ватное безразличие ко всему, кроме того, что происходило внутри нее.
У забора шла оживленная беседа между бабушкой и соседом.
– И что это за фрукт?
Феодосий Аристархович протянул миску с крупной, как яблоки, клубникой.
– Ягода, между прочим. Сорт «Мальвина». Какой чудовищный пробел в вашем образовании, уважаемая Ольга Станиславовна.
– «Мальвине» не положено плодоносить в мае.
– Она тепличная.
Ольга Станиславовна взяла одну ягоду за хвостик и скептически скривилась.
– Ей не время сейчас спеть. Нельзя форсировать созревание. Суррогат это. Вы торопите события.
Феодосий Аристархович забрал клубнику и, положив в миску, отошел на шаг от забора.
– Иногда полезно форсировать.
– Порой недопустимо.
– Необходимо.
– Опасно.
– Эта клубника спелая, ее можно смело есть.
Бабушка едва заметно пожала плечами.
– Не приму не вызревшую естественным путем ягоду. Подделанную и ненатуральную несите своей жене.
– Вот и понесу, соседка, уважаемая сегодня меньше, чем вчера.
Соня наблюдала, не вслушиваясь, все что нужно она разглядела и без слов. С таким же успехом они могли обсуждать состав машинного масла, каждая фраза содержала другое значение, понятное только им двоим. Тетрадь упала с коленей Сони вверх обложкой, голоса притихли, природа затаилась. Соню пригвоздило потрясающим по своей ясности озарением – она любит Марка. Словно кирпич упал на незащищенную каской голову. Только что ей делать с этими чувствами? Он-то ее ненавидит. Вспомнив, как он выгнал ее из своей комнаты, Соня поморщилась. Она тоже ненавидит Марка, но это не мешает его любить.
Соня подняла тетрадку и побрела в дом. Не прочитала ни строчки, только немного успокоила совесть, познакомившись с темой завтрашней контрольной. Больше недели Соня пребывала в туманном состоянии. Впервые жизнь внутри нее значила больше, чем окружающий мир. Мысли клубились, как предгрозовое небо, отгораживали от действительности туманной стеной. Соня ходила в школу, как обычно, беседовала с Олесей и ее компанией, оказывается, это можно делать на автомате, так же, как и выдавать улыбки. Только учиться на автомате она не смогла. Всё чаще сдавала в лучшем случае незаконченные работы, в худшем – пустые листы. Карина Давидовна с большим удовольствием влепила две двойки подряд, Петр Петрович взволнованно присматривался к Соне и не вызывал к доске, а под неправильно решенными задачами выводил несмелую четверку.
Соня потеряла способность вникать и понимать, витала в облаках. С тех пор как Марк вернулся в школу, каждый день прислушивалась к его шагам. Их легко было узнать, только он перемещался словно трехногий конь с одним неподкованным копытом. Они больше не спорили на уроках, не разговаривали и не переглядывались. Это была другая война, хуже холодной, хуже ледяной: если их не существовало друг для друга, то не существовало вообще в этом мире. Соня с удивлением поняла, что давно не слышала голоса Марка, к доске он не выходил, просто отказывался, даже не пытаясь прикрыться травмой, просто отвечал: «Не готов».
Почти три недели прошли в молчаливом игнорировании и посещении школы для галочки. Соня просиживала уроки в праздном отупении, отсчитывая минуты до звонка. Приближался день ее рождения, Олеся все чаще напоминала о вечеринке и о приглашениях, розданных еще месяц назад. Ее интересовал список получивших заветный прямоугольник. Составлять его помогала Олеся, и теперь она переживала, что Соня могла добавить неугодных персон, в первую очередь, Сергея. Размолвку между главным красавчиком школы и свергнутой королевой не обсуждали только завхоз и гардеробщица. Не было громкой ссоры, но то, что они перестали общаться, заметили все. После того как распалась самая красивая пара школы, Олеся приняла сторону Сони. Это стало большой неожиданностью, в первую очередь для самой Сони.
Насчет списка Олеся могла бы не переживать, Соне даже в голову не пришло позвать бывшего парня. Её вообще сейчас мало что волновало, даже косые и откровенно глумливые взгляды некоторых школьников, которые еще недавно замирали от восхищения, когда она проходила мимо.
После трех контрольных: по биологии, физики и химии, – проплывших, как грозовое облако, где-то на горизонте, Тихомирову и Абросимова попросили пройти к директору. Класс затаился, предвкушая сенсацию. Оставшиеся учебные недели к доске вызывали мало, больше писали самостоятельные и готовились к ЕГЭ, причину, по который будущих медалистов требуют на ковер, разгадать не смогли, придумали свои, пикантные и ужасные.
Как только прозвенел звонок, Марк принялся собирать рюкзак. Соня не стала его дожидаться, пошла первой. На костылях он все равно придет позже. Толкнув дверь в приемную, она поздоровалась с секретарем.
– Добрый день.
– Тихомирова? Садись, жди.
Едва Соня примостилась на краешек кресла и сложила руки, как двери распахнулись, и вошел Марк. Секретарь подняла взгляд, кивнула на свободное кресло у стены.
– Абросимов тоже жди, пока вызовут.
Марк прошел мимо Сони, сложив костыли, прислонил их к стене и, опираясь на ручку кресла, опустился на сиденье. Между ними повисло напряженное молчание, оба смотрели прямо, ни взглядом, ни движением не показывали, что замечают друг друга. Чувства обострились, звуки стали звонче. Жужжание мухи над кофейной кружкой, щелчки клавиш под пальцами секретаря, голоса за окном – всё казалось оглушительно громким. Соня затаилась, ощущая тепло от локтя Марка даже через тридцать сантиметров пространства и джинсовую куртку. Боковым зрением видела размытый абрис его лица, подсвеченный солнцем. Невольно чуть придвинулась и вдохнула.
Дверь резко распахнулась. В приемную влетели Петр Петрович и Маруська Игоревна. Оба возбуждённые и взлохмаченные. Они переглянулись, но сказать ничего не успели, из кабинета вышел директор.
– Явились. Заходите. Все.
Петр Петрович подал Марку костыли и помог встать. Соня и учительница прошли первыми. На предложение сесть синхронно замотали головами. Кабинет не пустовал, тут уже находилась Карина Давидовна, которая рассматривала вновь прибывших. Петр Петрович тоже отказался от стула, а Марк, естественно, сел.
Борис Константинович обошел стол и, упершись костяшками пальцев в столешницу, приступил к допросу:
– Любопытно, почему я вызывал Абросимова и Тихомирову, а пришло столько адвокатов?
– Я хотел объяснить, – начал Петр Петрович.
– Что объяснить? Почему ваш лучший ученик разгромил полстены в мужском туалете и устроил драку?
Соня вздрогнула, перевела взгляд на Марка, он же не шелохнулся, смотрел прямо на директора и ждал приговора.
– Это произошло за пределами школы, – пугливо вмешалась классная руководительница.
– Слава богу хоть не в школе. Вылетели бы оба, несмотря на все заслуги. Замешан другой наш ученик, Стоянов Сергей. Ему, между прочим, меньше чем через неделю вести последний звонок, а у него фингал на пол-лица.