Татьяна Грачева – Антоновка (страница 8)

Катя снова вернулась мыслями к Лёхачу. Может, сводить его к цыгану-сапожнику? Стукнувшись лбом об эту мысль, Катя резко остановилась. А вдруг он скажет, что они не пара? Нет, слишком рискованно. Несмотря на все Лёшины выкрутасы и порой обидное равнодушие, Катя его действительно любила и мечтала увидеть отцом своих детей. Двух, нет, лучше трёх, а может, и четырёх. Антоновы отличались плодовитостью, у них в роду встречались и двойни. После яблочной бормотухи и ласк Алексей как-то признался, что у него был брат-близнец, но умер, едва родился. В память о брате осталась яблонька. Катя видела Живой сад цветущим и видела странные деревья, хотя не особенно верила в их волшебство. Втайне надеялась вытравить эту дурь из головы мужа, когда у неё на это будут официальные права.

В доме младших Антоновых их встретили тепло. Правда, случилась небольшая заминка в дверях. Полина удивилась:

– А Лёхач где? Он что, не встретил вас? – Увидев котёнка, она устало вздохнула: – А это что за чудо-юдо?

Катя не успела ответить, в дом следом за ней ввалился раскрасневшийся и взмыленный Алексей.

– Догнал!

Полина нахмурилась:

– Ты что, не забрал их?

Лёша открыл рот, но не успел сказать ни слова.

– Мы пешком пошли, – торопливо вмешалась Катя, – погода хороша, решили прогуляться. Я и забыла, что Алексей за нами приедет. Котёнка Настя подобрала. Я не смогла его отнять.

Настя вручила котёнка Лёхачу, разулась и убежала по коридору на кухню, а Катя застопорилась в прихожей, почувствовала, как Алексей погладил её по спине, а потом и немного ниже. Склонившись, он прошептал:

– Спасибо, Катюша. Ты настоящий друг. Я и правда забыл. Вообще из головы вылетело. – И уже громче добавил: – Отнесу Селёдке этого Рэмбо. Может, приголубит найдёныша, а может, сожрёт.

Алексей ушёл на кухню вслед за Настей, а Катя побрела за Полиной в зал. Семья Кати приехала в Славянск лет десять назад, и она никак не могла привыкнуть, что на Кубани большую комнату называют именно так – зал. Тоже мне парадная приёмная!

У Антоновых зал выглядел слишком просто для такого громкого названия. Мебель старая и разномастная, «стенки» с сервизами и книгами нет, только сервант, на вид – ровесник деда Вити. Что в коридоре, что в гостиной, да и в других комнатах на полу лежали ковры, коврики и дорожки, цветные, узорчатые с бахромой и без, некоторые самодельные и сильно потёртые. На стенах тоже висели цветастые пылесборники, правда, выглядели они ярче и любопытнее. Настоящим богатством можно было назвать разве что цветы: плетущиеся лианы, цветущие фиалки всех сортов и огромные, похожие на деревья, фикусы. Даже кактусов наблюдалась целая полка, от плоских до шарообразных. Судя по всему, сажали их во что придётся, на подоконниках и полу кучились вёдра, отбитая, отслужившая посуда, горшки и ополовиненный футбольный мяч. Если в детском саду требовалось озеленение, обращались за «рассадой» именно к Антоновым. Отщеплённые листья, обломанные веточки и «детки» из зелёного царства приживались легко и быстро.

Полина вернулась к швейной машинке и кивнула на кресло, усыпанное отрезами марли.

– Нужно подъюбники накрахмалить. Я сейчас закончу строчить, и займёмся ими, а пока пришей ленты.

Кате вручили заготовки будущих кофточек и усадили на диван. Тут же расположилась Вероника. Она старательно пришивала пуговицы, поглядывая на бормочущий телевизор, там шла очередная серия «Богатые тоже плачут», но звук приглушили до минимума, чтобы не мешал разговорам. Прямо на полу, втиснувшись между столом и тумбой, Арина разрисовывала обрывок обоев: ловко выводила алые буквы «С Новым годом, с новым счастьем!» Получалось красиво и ровно. Катя и сама бы лучше не сделала, а ведь Арине не так давно исполнилось десять. Девочку точно стоило отдать в художественную школу или хотя бы сводить к учителю рисования.

Чуть дальше за пределами цветастого ковра Филипп и Лёша давили скалкой стеклянные игрушки. Они смеялись и толкались плечами, но, увидев Катю, поздоровались чуть ли не хором.

У окна в шахматы играли муж Полины и дед Витя. Они синхронно кивнули Кате и снова погрузились в игру. Фигуры двигались медленно, надолго замирали на позициях. Игроки обсуждали политику, громко, эмоционально, но не ссорились. С их стороны то и дело долетали громкие фразы:

– Нету совхоза. Слопали. Вот увидишь, растащат сейчас все по закоулочкам, останутся одни бараки, яблони пустят на стулья. Тракторы первые умыкнут.

– И не такие потрясения трепали наши сады. В зиму, когда Тамара родилась, погибло восемьдесят тысяч деревьев. Выстояли. А когда в семьдесят шестом стали землянику выращивать по новой технологии, все говорили, дурью маемся, не на то упор делаем, и что в итоге? Лучшая клубника с кулак растёт у нас! Так что выживем, – уверено отбил дед Витя.

– Тут бы самим выжить.

Полина откусила нитку и неожиданно вмешалась в разговор:

– А может, так и лучше? Не придётся кормить голодные республики, наконец-то всё для страны будет. Наши дети увидят новый мир. Большой и открытый.

Михаил хмыкнул.

– Ну-ну. Вот ты, Поля, записалась на покупку стенки их трех секций, потому как на пять не хватало, а теперь три секции как пять стоят. И это всего за неделю. Большовский и растопыренный мир, говоришь? Дорого он нам обойдётся. Кого-то затопчут, кто-то поднимется.

Катя невольно перевела взгляд на Филиппа. Черных точно поднимутся, уже сейчас мастачат что-то, порождающее слухи и зависть. Судя по всему, так думала не только Катя, на Филиппа посмотрела и Полина.

Дед Витя передвинул ферзя и откинулся на спинку кресла:

– Зубы об нас обломают. Сад спас нас в голодомор тридцатых и кормил в военные годы.

Михаил явно не был настроен оптимистически и громкие лозунги своего отца воспринимал недоверчиво.

– Не дай Боже жить в интересное время.

Спорщики снова погрузились в игру, Катя продолжила шить. Получалось не так ловко, как у Полины, но будущие свёкры, кажется, оценили её старательность. Время от времени Катя поднимала взгляд и осматривала комнату. Обстановка небогатая, но уютно, пахнет по-особенному – яблоками и дрожжевым тестом.

Лёхач ещё не пришёл из кухни, но прибежала Настя, с наколотой на вилку котлетой. На неё тут же шикнула бабушка Вася:

– Не кусочничай. Нормально поешь. Лёхачу скажи, чтобы яйца не трогал, это на шарлотку.

Настя убежала, но почти сразу вернулась с тарелкой. Из горки макарон выглядывала надкусанная котлета и болотно-зелёный солёный огурец. Придерживая еду ладонью, Настя прошла вдоль стенки и села рядом с Филиппом. Он на секунду отвлёкся и потрепал её по макушке. Настя зажмурилась, как котёнок, и потянулась за его рукой. Придвинувшись вплотную, уткнулась лбом в его плечо и забыла про тарелку с ужином.

Катя перевела взгляд на Полину, потом на Михаила. Кажется, никто из них не видел в поведении младшей дочки ничего особенного, все занимались своими делами. Переговаривались, шутили и обсуждали новогодний стол и тайные места, где можно раздобыть консервированную горбушу для салата, мужчины постоянно возвращались к политике, а Катя шила, слушала и ждала Лёхача. В большой семье Антоновых она ощущала себя неловко и неудобно. Вроде бы вели себя вежливо, дружелюбно, но как-то настороженно и немного зажато. Будто что-то недоговаривали и нарочно просеивали шутки, как бывает, когда в доме посторонний человек. При этом чужак Черных явно вписывался в предновогоднюю мирную идиллию и ощущался её частью, а не пришлым гостем.

Филипп закончил бить игрушки, продемонстрировал блестящую россыпь. Полина кивнула.

– Достаточно, мельче не надо, Лёш, клейстер развёл?

– Даже намазал первую корону.

– Так чего ждёте? Посыпайте. Нужно ещё девять таких сделать.

Пока они украшали картонные заготовки, Настя доела макароны и отнесла тарелку. Вернулась снова к Филиппу и, обхватив руками за шею, повисла за его спиной, как рюкзак. Он не попытался её отогнать и не ругал за назойливость, мастерил короны, стараясь не задеть и не уронить. Настя болтала ногами, смеялась ему на ухо и с детской непосредственностью выражала откровенную симпатию.

Катя заёрзала. Ей было и завидно, и неловко. Мелкая Настя не отлипала от Филиппа и не стеснялась этого. Антоновы, видимо, привыкли к её поведению настолько, что не видели в этом ничего предосудительного или необычного.

Швейная машинка перестала стрекотать, Полина вскинула юбку, и ткань тут же надулась парусом.

– Насть, иди мерить.

Все замерли в восхищённом ожидании, будто боялись, что наряд где-то не сойдётся или повиснет мешком. Белая юбка топорщилась расклешённым подолом и красиво облегала талию.

– Подъюбник накрахмалим, встанет колом.

Михаил оглядел дочку.

– Ну прям снежинище антарктическое! А ну-ка покрутись.

Настя послушно покрутилась.

Филип поднял сверкающую корону.

– Надевай.

– А дождик? – всполошилась Полина и кинулась искать в ворохе белой ткани серебристые ленточки.

Настя застыла напротив Филиппа. Пока он аккуратно надевал на её голову блестящую корону, не дышала и не двигалась, зачарованно смотрела прямо на него, будто он посвящал её в рыцари или надевал на палец кольцо. Когда он опустил руки, она медленно вышла на центр зала, боясь уронить некрепкий, пропахший клеем головной убор.

Дед Витя хмыкнул.

– Зачем вообще снежинкам короны?